Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

Robert Swain Gifford FOR The House of Usher, illustration (etching) from The Works of Edgar Allan Poe, 1884

Глава X

Американские повести об ужасе

Мы знаем, что в 1797 году в Америке «поденная служанка и наемный работник не плачут уже над балладами о жестокой мачехе, но развлекаются приятным страхом в домах с привидениями миссис Радклиф»[249]. Вместе с изданным в 1811 году в Плаукипси романом «Убежище, или Алонцо и Мелисса» готический замок, укомплектованный всеми его «объясненными призраками», благополучно пересек Атлантику и вознесся на землях Южной Каролины, а «Сицилийский пират, или Столп тайны: потрясающий роман», если верить названию, должен был потрясать ужасом в духе «Монаха» Льюиса. Чарльз Брокден Браун, один из первых американских романистов, гордился тем, что «вызывает страсти и пробуждает сочувствие читателя средствами, до сих пор не применявшимися», пренебрежительно отзываясь о «ребяческих суевериях и испорченных нравах, готических замках и химерах»[250]. Будучи, подобно Шелли, горячим поклонником Годвина, Браун стремился воплотить идеи «Политической справедливости» в романах, посвященных американской действительности. А на формирование характера Шелли, как мы знаем от Пикока, сильнее всего повлияли «Разбойники» Шиллера, «Фауст» Гете и четыре романа Ч. Б. Брауна – «Виланд», «Ормонд», «Эдгар Хантли» и «Мервин»[251].

Несмотря на высокомерие по отношению к «готическим замкам и химерам», Чарльз Брокден Браун позаимствовал у презираемой им миссис Радклиф один из ее ключевых приемов – якобы сверхъестественные явления, которым в финале дается рациональное объяснение. Подобно Радклиф, он руководствовался нравственным принципом – не навязывать читателю призраков, в которых он сам не верит. В отличие от Льюиса, Браун избегает откровенной мистификации. В романе «Виланд» время от времени раздаются загадочные голоса, принадлежащие разным членам семьи. Главный герой, склонный к религиозному фанатизму, воспринимает их как божественные послания. Когда голос приказывает ему принести в жертву самых близких людей, он без колебаний подчиняется: убивает жену и детей, а его сестра чудом спасается. Позднее выясняется, что источником голосов был искусный чревовещатель Карвин, вхожий в семью в качестве близкого друга. Предвидя, что такое объяснение может выглядеть неправдоподобно, Браун старается его обосновать, акцентируя внимание на нестабильном психическом состоянии Виланда, который оказался особенно подвержен внушению. Мотивы, побудившие Карвина использовать свой зловещий дар против семьи Виланд, остаются недостаточно проясненными – возможно, он, подобно бестолковому психологу, просто не осознает всей тяжести последствий своих экспериментов.

В «Ормонде» и «Артуре Мервине» Чарльз Брокден Браун обращается к теме желтой лихорадки, с последствиями которой он лично столкнулся в Нью-Йорке и Филадельфии. В «Ормонде» главный герой вступает в общество, напоминающее иллюминатов; его ритуалы и убеждения перекликаются с теми, что описаны в романе «Гений» (1796). Героиня Констанция Дадли воплощает скорее теоретический идеал, нежели живого человека, – она есть образ рациональности: «всегда ходит в свете разума» и считает, что «выходить замуж в крайней юности было бы доказательством пагубного и постыдного безрассудства». Она стала образцом для женских персонажей Шелли. Наиболее ярким в творчестве Брауна считается роман «Эдгар Хантли», который обнаруживает явные параллели с «Калебом Уильямсом» Годвина. Как и Годвин, Браун увлечен изучением психических патологий и с интересом наблюдает за работой сознания в условиях эмоционального потрясения. Завязка «Эдгара Хантли» строится вокруг завораживающей сцены: лунатик роет могилу – образ, глубоко впечатливший Шелли. Из любопытства Эдгар Хантли решает проследить за сомнамбулой. Лунатик Клитеро, защищаясь, убивает брата-близнеца своей покровительницы, миссис Лоример, к которой он сильно привязан. Охваченный ужасом от мысли о том, какие муки это ей причинит, он в припадке безумия пытается убить и ее. Ошибочно полагая, что миссис Лоример умерла, когда узнала об убийстве, он бежит в Америку. Хантли отправляется на поиски исчезнувшего Клитеро, но теряется в дикой глуши. На него нападают индейцы, он переносит тяжкие испытания и лишь после череды драматических событий возвращается домой. Оказывается, что Клитеро не погиб – его спасли. Миссис Лоример тоже жива и даже вышла замуж за своего прежнего возлюбленного. Однако эта весть не приносит Клитеро облегчения: охваченный безумием, он бросается за борт судна, на котором находился под опекой Хантли.

Сюжеты Брауна, столь многообещающие в начале, зачастую имеют поспешные и небрежные развязки. Писатель обычно работал одновременно над двумя-тремя романами, что, вероятно, сказывалось на качестве финалов. Браун сталкивался с той же творческой проблемой, которая не давала покоя и такому мастеру, как Скотт: «Чертовски сложно, когда запутаешь клубок ради того, чтобы возбудить любопытство, и потом не можешь распутать его так, чтобы любопытство, пробужденной тобой, было удовлетворено».

Развязки Брауна зачастую остаются на периферии внимания – и это не вызывает особого сожаления, поскольку его персонажи не оставляют в сознании читателя глубокого следа. Куда больше его увлекает передача тонких душевных состояний, нежели проработка характеров: мы пристально всматриваемся в извилистые тропы истерзанной совести Клитеро, но так и не узнаем его как цельную личность. Даже суровый пейзаж, описанный несколько расплывчато и излишне торжественно, выглядит у Брауна более рельефным и отчетливым, чем человеческие образы. Чувствуется, что тяжеловесной, перегруженной латинскими оборотами речью Браун стремится передать то, что действительно видел и ощущал. Каждая его история окутана атмосферой гнетущей торжественности: все персонажи предельно серьезны, словно подчинены единому настроению. Подобно Годвину, Браун владеет искусством гипнотизировать читателя – его настойчивая серьезность и пышная, нарочито торжественная манера изложения способны внушать почти благоговейное чувство.

От гнетущей мрачности «романов с целью» Брауна приятно обратиться к игривой легкости Джеффри Крейона[252]: его повести об ужасе, появившиеся примерно два десятилетия спустя, выдержаны в шутливом ключе, лишь слегка оттененном трепетом и страхом. Так, в рассказе «Жених-призрак» (из сборника «Книга эскизов», 1820) знаменитый всадник из баллады Бюргера оказывается в новой обстановке и становится объектом добродушной насмешки. «Сверхъестественный» жених, временами внушающий подлинный ужас, на деле лишь разыгрывает принцессу, притворяясь мертвым; развязка оказывается благополучной. Сходным образом выстроена история Всадника без головы из Сонной лощины, но она разворачивается на столь живописном фоне, что мы почти готовы поспорить с теми, кто смеется и заявляет, будто Икабод Крейн все еще жив, а Бром Брант, жених прекрасной Катрины, знал о призраке куда больше, чем решился поведать. Атмосфера Сонной Лощины располагает к видениям и грезам. «Странные истории нервного джентльмена» из сборника «Рассказы путешественника» (1824) демонстрируют, что Вашингтон Ирвинг прекрасно ориентировался в мире привидений. Он умел вызывать духов из глубин небытия, но, едва они являлись на его зов, как он не мог удержаться от шутливого, почти непочтительного тона, явно неподобающего для общения с величественными призраками немецких легенд. Даже болтливое