Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

чувствительная: способная вынести физическую боль, но страшащаяся моральных терзаний. В нем причудливо сплетаются глубина и страстность чувств; гордыня с униженным отвращением к себе; трусость вперемешку с решимостью. Все эти черты «сплетены в неразрывный узел». Душа Димсдейла – живая, многогранная, переменчивая и – вечно преследуемая ощущением греха. С присущим ему сверхъестественным прозрением Готорн показывает, как Димсдейла на пути домой после лесного собрания одолевают не бурные всплески надежды и не приступы отчаяния, а отвратительные гротескные искушения. Ранее, стоя у позорного столба, он смотрит – не столько с ужасающим стыдом, сколько с мрачным юмором – на рожденное причудливой игрой воображения «целое племя благопристойных персонажей, явившихся взгляду в беспорядке кошмара» поглядеть на своего священника.

Готорн изображает характеры и мотивы столь же тщательно и с таким же научным подходом, как Годвин, но он совершенно лишен свойственной тому бесстрастности. Глубокое понимание человеческой природы избавляет его от необходимости прибегать к жалости – она кажется ему излишней и неуместной. Он не судит и не молит о снисхождении. Его творческий принцип – воспроизвести драму такой, какой она была для непосредственных участников или очевидцев. Строгий и непреклонный, подобно своим предкам-судьям, вершившим расправу над «ведьмами», Готорн пресекает попытку влюбленных бежать за океан; позволяет священнику уйти из жизни сразу же после единственного мгновения триумфа – признания истины; возвращает Эстер к ее давнему символу позора. Лишь Пёрл получает освобождение: чары, сковывавшие ее душу, рассеиваются от поцелуя, подаренного отцу. Эмоциональные всплески в повествовании редки – за исключением краткого эпизода в лесу, когда Эстер приоткрывает свое сердце. Но и здесь Готорн сохраняет удивительную сдержанность в выражениях:

То, что мы совершили, было по-своему священно. Мы это чувствовали! Мы говорили об этом друг другу! Разве ты забыл?» «Тсс, Эстер! – сказал Артур Димсдейл, поднимаясь с земли. – Нет, я ничего не забыл!»[255]

И еще: после того как Димсдейл признается, что лишился остатков сил и отваги, чтобы выйти в мир: «„Ты пойдешь не один“, – еле слышно прошептала она. И этим было сказано все»[256].

В «Доме о семи фронтонах» (1851), как и в «Алой букве», Готорн выстраивает повествование вокруг единой всеобъемлющей идеи – на сей раз мотива родового проклятия. Его зримым воплощением становится портрет полковника Пинчеона, некогда осудившего невиновного человека по обвинению в колдовстве.

Внимательный ум не обманется суевериями, если мы метафорически скажем, что призрак почившего предка – и, возможно, это является частью его наказания – зачастую обречен становиться злым гением для своей семьи[257].

В «Доме о семи фронтонах» Готорн раскрывает идею родового проклятия со множества ракурсов, постепенно погружая читателя в атмосферу неотвратимой обреченности, нависшей над старинным особняком. Даже породистые куры «странного ржавого иссохшего вида» становятся метафорой угасания рода Пинчеонов. Персонажи словно растворяются в густых тенях мрачных коридоров, но, попадая на солнечный свет, обретают поразительную четкость. Гефсиба Пинчеон – фигура одновременно героическая и несколько несуразная, вызывающая смешанные чувства, – на протяжении многих лет хранит беззаветную преданность брату. Автор рисует ее образ с деликатной смесью юмора и сочувствия. Клиффорд Пинчеон предстает как человек, рожденный для счастья, но жестоко обманутый судьбой – его образ выписан с редкой проницательностью и теплотой. Истинным источником тревоги в романе становится судья Джеффри Пинчеон. Его «знойная» улыбка, исполненная «изысканной благожелательности», маскирует безжалостность и коварство, достойные его печально известного предка. С мрачной едкой иронией Готорн разоблачает лицемерную сущность судьи, шаг за шагом обнажая пустоту его показной добродетели. Кульминацией становится призрачное шествие умерших Пинчеонов, в котором наконец оказывается и сам Джеффри – с роковым багровым пятном на шейном платке. Эта мистическая процессия тает с приходом дневного света, оставляя читателя в тягостном раздумье.

Творческий ум Готорна изобиловал «дикими легендами, почерпнутыми у камина», – многие из них, без сомнения, пришли к нему от пожилой рассказчицы, упомянутой в одном из его «Рассказов и очерков». Писатель заимствует фантастические поверья, в которых не сомневались его предки, и превращает их в игрушки для своего воображения. С ироничной игривостью он рисует мысленные картины: серые тени суровых темнобровых прародителей, скорбящих о его «грехопадении». Они перешептываются между собой, сокрушенно обсуждая судьбу потомка:

Писака выдуманных книг! Что это за дело всей жизни – чем он может прославить Бога или послужить человечеству его дней и его поколения? О, этот выродок мог с тем же успехом стать уличным скрипачом![258]

В творчестве Готорна неоднократно возникают мотивы магических ужасов и таинственного потустороннего мира: история Элис Пинчеон, попавшей во власть колдуна, который подчинил ее волю ради мести; призрачные легенды из «Дважды рассказанных историй»; намеки на эликсир жизни в «Записных книжках»; упоминания колдовства в «Алой букве»; тема месмеризма в романе «Счастливый дол». Писатель выстраивает особую позицию по отношению к сверхъестественному – он словно балансирует между доверчивостью и скептицизмом, не заявляя открыто о своей вере или ее отсутствии. Один из изящных приемов Готорна заключается в том, что он намеренно ставит под сомнение собственные фантастические построения. Так он пробуждает в читателе желание хотя бы на миг отрешиться от рациональности – примкнуть к числу тех наивных и изобретательных, кто готов поверить в невероятное.

После написания «Счастливого дола», в котором Готорн отразил свои впечатления от пребывания на Брукфарме, и итальянского романа «Переворот, или Мраморный фавн» писатель, столкнувшись с ухудшением здоровья, обратился к теме бессмертия – она неизменно притягивала его особым загадочным очарованием. В августе 1855 года, находясь на консульской службе в Ливерпуле, Готорн побывал в Смителлс-холле неподалеку от Болтона. Там он услышал легенду о Кровавом следе. Первоначально он задумывал соединить этот сюжет с мотивами эликсира жизни, однако впоследствии разделил замыслы: историю о следе он собирался развить в «Тайне доктора Гримшоу» (от этого произведения сохранился лишь фрагмент); идею эликсира – воплотить в отдельном тексте – «Септимус Фелтон» (до нас дошли две незавершенные версии). В «Септимусе Фелтоне» повествуется о юноше, живущем в Конкорде во время Войны за независимость, который пытается создать эликсир бессмертия. К рецепту, который его тетка получила от индейцев, он добавляет цветы с могилы убитого им человека. Что касается «Романа о докторе Долливере», то, судя по сохранившемуся фрагменту, Готорн, вероятно, собирался развить в нем идею, о которой несколькими годами ранее писал:

Представьте человека, который достиг предельной старости, а затем начал молодеть – с той же скоростью, с какой прежде старел. Он словно идет обратным путем сквозь собственную жизнь, пересматривая все с новой противоположной точки зрения. Мне думается, такой поворот породит весьма необычные взаимосвязи.

Фрагмент открывается очаровательным описанием доктора Долливера и его правнучки Пэнси, но обрывается столь резко,