Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

напряженная нота мрачной иронии. Колокольный звон и дьявольское богохульство последних слов – Requiescat in pace[262] – добавляют последний штрих ужаса к тщательно задуманной и безупречно выполненной мести.

И По, и Готорн живо интересовались потаенными мрачными глубинами человеческой совести. Готорн сосредоточивался на том, как раскаяние трансформирует личность, меняет характер. По, напротив, зачастую изображает совесть как пространство, захваченное демоном извращенной воли, и почти не интересуется внутренней эволюцией жертвы. Он избегает банальных преступлений, возводя убийство в ранг изощренного искусства, но без того юмористического оттенка, который присущ де Квинси. В «Черном коте» ужасы выстроены с ледяным расчетом: каждый элемент служит усилению впечатления и умножению страданий. «Сердце-обличитель» держит в почти невыносимом напряжении, когда убийца дюйм за дюймом просовывает голову в дверной проем; правда, концовка, тяготеющая к мелодраме, менее искусна, чем обычно у По. В «Вильяме Вильсоне» По обращается к теме совести через аллегорию – мотив, который ранее затрагивал Бульвер-Литтон в своем наброске «Монос и даймонос. Легенда». Возможно, что «Вильям Вильсон» повлиял на замысел Стивенсона при написании «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».

«Колодец и маятник» начинается, казалось бы, с самой границы предельного кошмара, какой способен породить человеческий разум, но чувства жертвы По анализирует ясно и определенно. Он говорит как тот, кто сам испытывает эти муки, а не как сочинитель, строящий дикие допущения. Конечно, читать подобное означает в какой-то степени самим переживать пытку узника, но наше страдание может быть смягчено не только тем, что мы можем прервать чтение в любой момент, чтоб обрести передышку, но и тем, что мы в состоянии оценить художественное мастерство По. Писатель тонко подмечает парадоксальную способность напряженного сознания в минуты невыносимых испытаний невольно цепляться за мелочи – будь то точные очертания и размеры темницы или звук косы, рассекающей ткань. В повествовании мастерски чередуются душевные и телесные муки, создавая пронзительный психологический эффект.

Творческий дар По идеально соответствовал жанру детектива. В «Тайне Мари Роже» он избирает довольно заурядный сюжет, которому не хватает динамики и оригинальности, чтобы удержать читательское внимание, но «Убийство на улице Морг» с первой до последней страницы сохраняет захватывающую интригу. Здесь По применяет тот же композиционный прием, что и Годвин в «Калебе Уильямсе»: прежде всего сочиняется развязка, а затем вокруг нее выстраивается весь сюжет, и ни одна деталь не остается незадействованной. Логические приемы, которыми пользуется Дюпен, предвосхищают методы знаменитого Шерлока Холмса у Конан Дойля. Хотя По не избегает описаний кровавых сцен, главное в его детективных историях – не визуальные образы, а стройность рассуждений, которая целиком поглощает внимание читателя. В «Золотом жуке» – повести о поисках сокровищ, которая, возможно, вдохновила Стивенсона на создание «Острова сокровищ», – автор удерживает интерес за счет тщательной проработки и усложнения детективной задачи.

Эдгар Аллан По был знаком с произведениями миссис Радклиф, Льюиса, Мэтьюрина, и не раз и не два в его текстах звучат отсылки к залам Ватека. Вероятно, из готического романа он черпает ту яркость, которая болезненно воздействует на чувства читателя. Подобно Мэтьюрину, он порой даже использует курсив, чтобы усилить эмоциональное воздействие. По резко и мощно берет аккорды тогда, когда при ином подходе достаточно было бы легкого касания струн. Иногда он прямолинеен и даже вульгарен в выборе слов, в переводах Бодлера его рассказы обретают более мягкую и изысканную стилистическую окраску. Но подобное присуще лишь наименее удачным его работам: в своих самых отточенных произведениях – «Бочонок амонтильядо», «Падение дома Ашеров» и «Маска Красной смерти» – он демонстрирует безупречное мастерство. В них По неизменно придерживается идеала, который он сформулировал в блестящей рецензии на «Дважды рассказанные истории» Готорна и «Мхи старой усадьбы»:

Искусный писатель сочинил рассказ… Тщательно обдумав тот единственный эффект, какого он желает добиться, он затем измышляет и события и сочетает их так, чтобы они лучше всего способствовали достижению задуманного эффекта. Если уже первая фраза не ведет к этому эффекту, значит, он с самого начала потерпел неудачу. Во всем произведении не должно быть ни одного слова, которое прямо или косвенно не вело бы к задуманной цели»[263].

По ни на секунду не позволял воображению взять верх над рассудком. Сюжет настолько продуман, а атмосфера произведения столь ему знакома, что у него достаточно времени, чтобы тщательно подобрать слова и безупречно выстроить предложения, постоянно держа в уме желаемый результат. Впечатление, которое все это моментально производит на наше сознание, глубоко и неизгладимо.

Заключение

В этой книге предпринята попытка в общих чертах проследить, как зарождались и развивались готический роман и повесть об ужасе. Разумеется, подобный обзор не может быть исчерпывающим. После выхода «Замка Отранто» готический роман на протяжении полувека сохранял статус признанного литературного жанра. Однако со временем, по мере того как роман начал охватывать все многообразие человеческого опыта, «повесть об ужасе» утратила самобытность, постепенно растворившись в иных литературных формах. Подробное исследование всех проявлений ее влияния увело бы нас далеко от основной темы. Если широко трактовать «повесть об ужасе», к ней можно отнести и драматическую историю о письменах на стене на пиру Валтасара, и Книгу Иова, и предания о Всемирном потопе и Вавилонской башне, и рассказ о Сауле и Аэндорской волшебнице – историю, которую Байрон называл лучшей в мире повестью о привидениях. В Писании страх нередко используется, чтобы наделить героя сверхъестественными способностями или служить проводником нравственных истин, – так останавливается солнце на небе, чтобы Иисус Навин смог одолеть своих противников. Сегодня повести об ужасе существуют как самостоятельный жанр – они создаются ради самих себя. Такой рассказ превратился в самоцель и, вероятно, наиболее полное удовольствие от него получают те, кто находится в безопасности. Подобная литература позволяет удовлетворить человеческую потребность в ярких переживаниях и новых эмоциях без реального риска для жизни.

Несомненно, готический роман прежде всего привлекал читательниц-женщин. Впрочем, у произведений миссис Радклиф нашлось немало поклонников и среди мужчин; а у Черубины в «Героине» был единомышленник – «Юноша, одержимый историей». Его прозвище намекает на отдаленную связь со средневековыми романами – теми, с которыми полемизирует Сервантес в «Дон Кихоте». Но все же готический роман ближе к героическим повествованиям, ставшим объектом насмешек в книге миссис Шарлотты Леннокс «Дон Кихот в юбке» (1752). Когда труды Ла Кальпренеда и мадемуазель де Скюдери перевели на английский, они обрели множество почитателей и подражателей, а их популярность пережила XVII век. Например, роман «Артамен, или Великий Кир», откуда миссис Пипс пересказывала мужу длинные отрывки (пусть и «без сути и не в лучшей манере»), можно обнаружить в библиотеке дамы из «Зрителя» Аддисона: книга заложена посередине воткнутой в страницу булавкой. Миссис Афра