Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

до которой составляло чуть больше тысячи километров. Осень уже была на исходе, англичане ждали, а власти все тянули время, придумывая все новые оправдания задержке. Спустя много недель Ченслер все-таки принудил их к действию: если разрешения не будет, «он снимется с якоря и продолжит плавание»[358]. Оказавшись меж двух огней – царской волей и страхом лишить государя важных гостей, – местные власти решились на отчаянный шаг и позволили ему идти дальше.

Тем временем корабли Уиллоуби стали на якорь в защищенной бухте на реке Варзина, всего в дне пути к западу от места, где находился Ченслер. «Мы вошли в гавань и бросили якорь на глубину шесть фатомов»[359], – записал Уиллоуби в судовом журнале. Перед ними открылся необыкновенный мир дикой природы: «множество тюленей, разнообразная крупная рыба… медведи, гигантские олени, лисы, а также диковинные звери… нам незнакомые и удивительные». Температура неуклонно падала, и «поскольку год уже был на исходе, а погода стояла скверная – мороз, снег и град, будто самая середина зимы, – мы решили, что лучше зазимовать здесь»[360]. Сначала он разослал три отряда в разные стороны – искать людей. Они ходили трое, а то и четверо суток, но вернулись, не обнаружив «ни малейших признаков поселений». Кочевые рыбаки успели покинуть эти места. Тогда моряки задраили люки и стали ждать весны. Неподалеку экипаж «Эдуарда» занимался тем же. Снаружи стоял невероятный холод. Когда оставшиеся на «Эдуарде» поднимали люк, чтобы выйти на палубу, ледяной воздух буквально перехватывал дыхание, и люди нередко падали «будто замертво»[361]. Однако на всех кораблях была теплая одежда, вдоволь еды и дров. Они стойко переносили долгие полярные ночи в ожидании солнца. С 25 ноября по 29 декабря царила сплошная тьма. На этом моменте – когда до весеннего плавания было еще далеко – записи в журнале Уиллоуби внезапно обрываются.

На пути в Москву Ченслеру тоже довелось познать суровую русскую зиму. Холод был «лютый и нестерпимый»[362]. Дороги исчезли под снегом, однако в мороз можно было быстро передвигаться на санях. Они мчались по заснеженной тундре, меняя лошадей на промежуточных станциях. В пути их встретил царский гонец с посланием: государь изъявил желание принять таинственных посланцев далекого короля. Теперь их должны были везти безвозмездно, со всеми почестями, полагающимися царским гостям. Их положение мгновенно изменилось: на каждой станции ямщики едва ли не дрались за право запрягать новых лошадей в их сани.

Ченслер открывал для себя новый мир. Благодаря наблюдениям и тем сведениям, которые удавалось получить, преодолев языковой барьер, у него появилась возможность многое узнать о стране, по которой он путешествовал. Вокруг была бескрайняя равнина с глухими еловыми чащобами, где бродили медведи, черные волки и животные, которых он называл буйволами [зубры]: «на буйволов охотятся преимущественно верхом, а на медведей ходят пешими, с деревянными рогатинами в руках»[363]. Морозы стояли такие, что брошенное в печь полено могло гореть с одного конца, в то время как другой оставался полностью покрыт льдом. Простые люди жили в крепких срубах из еловых бревен; щели конопатили мхом, а внутри вдоль стен стояли деревянные лавки, на которых спали, «ибо кроватей они не знали»[364]. Сквозь узкие окна, затянутые полупрозрачной звериной кожей, едва проникал свет. Одежда была из шерсти. А статус мужчины определялся высотой его шапки.

С протестантским рвением присматривался Ченслер к особенностям русских православных богослужений, отмечая порядок служб, преклонение перед иконами, устройство монастырей, незнание простолюдинами молитвы «Отче наш» и их регулярные посты (после которых «они возвращаются к прежней невоздержанности в питье, ибо великие охотники до выпивки»[365]). И терпение его лопнуло: «они полагают, что мы христиане лишь наполовину, себя же относят к единственной истинной и совершенной церкви. Глупые ребяческие заблуждения невежественных дикарей»[366].

«После всех тягот и мытарств, перенесенных в долгой дороге»[367] Ченслер и его спутники наконец прибыли в Москву. На самом деле путешествие на санях оказалось чрезвычайно быстрым – чуть больше тысячи километров они преодолели всего за две недели. Город, открывшийся их взглядам, был внушителен: «по размерам не меньше Лондона», с «множеством громадных зданий». При этом Ченслер, пораженный хаотичностью застройки – «беспорядочной, лишенной изящества», – не преминул провести нелестные сравнения: царский дворец с квадратным двором, по его мнению, уступал «по красоте и элегантности английским королевским резиденциям»[368]. Зато пышность церемоний, сопровождавших их визит, превзошла все ожидания.

Рис. 21. Москва на гравюре XVI в.

Их поселили в покоях и оставили ждать царской милости. Двенадцать дней спустя гонец принес вести – государь зовет их во дворец. Пройдя через ворота во внутренний двор, в первой палате они увидели сотню придворных, сидевших на лавках вдоль стен. Неподвижные и безмолвные, в одеяниях из золотой парчи, они напоминали позолоченные статуи. Ченслер и не догадывался, что перед ним актеры – простые москвичи, облаченные в царские одежды для этого тщательно продуманного спектакля. Оттуда не скрывающих изумления англичан провели в приемный покой. Там на высоком престоле восседал царь – с золотой короной на голове, в золотых одеждах и со скипетром, «осыпанным драгоценными каменьями… В его облике чувствовалось величие, подобающее высокому сану»[369]. Это была первая встреча с человеком, которого впоследствии нарекут «Грозным». Вокруг на скамьях сидели 150 членов его совета, тоже в золотых одеяниях.

Пышность церемонии, видимо, ничуть не смутила Ченслера. Он вручил царю грамоты от английского короля и преподнес дары, среди которых были образцы тонкого английского сукна – важная визитная карточка торговых устремлений «Общества купцов-изыскателей». Царь прочел грамоты, задал несколько вопросов и пригласил англичан к обеду. Палату они покинули спиной вперед, как им было указано заранее.

Рис. 22. Иван IV Васильевич, Иван Грозный

Спустя два часа англичан провели в Золотую палату – «так они ее называют, хотя без оснований»[370], по словам Ченслера. Тем не менее обед был очередным ошеломляющим представлением и ритуалом, способным кого угодно сбить с толку. Царь восседал на «возвышенном и величественном троне»[371] – на этот раз одетый в серебряное платье и с другой короной на голове. Все сосуды и кубки на пиру были золотыми, причем некоторые достигали в высоту полутора метров. На остальных гостях были подбитые «богатыми мехами»[372] полотняные платья. Столы ломились от золотой посуды, а 140 слуг, также облаченных в золотую парчу, трижды меняли «одежды и костюмы»[373] на протяжении долгого церемониального пиршества, апофеозом которого стал загадочный ритуал – символическое вручение хлеба в знак царской милости.

Ченслер со своей небольшой делегацией прибыл