У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

достигла места, где на следующий год беглецы основали поселок Нью-Хейвен, ставший центром будущей одноименной колонии. Процесс формального закрепления административной самостоятельности Коннектикута и Нью-Хейвена продолжался еще несколько лет, но начало было положено Пекотской войной.

Совсем неверно, что наступила «эра мира». Пекотская война, как справедливо отметил Д. Э. Лич, стала «прецедентом для будущих англо-индейских военных столкновений»[361]. Историк Сайрус Томас, окончив рассказ о Пекотской войне, продолжал: «Англичане, за исключением Роджера Уильямса и нескольких других, проживавших на территории вождя Каноникуса, всегда хуже относились к наррагансетам, чем к могиканам и вампаноагам, хотя их предубеждение представляется не совсем обоснованным»[362]. Дело было не в предубеждении. Наррагансетов побаивались, особенно пока существовали пекоты и существовала возможность их союза. После Пекотской войны наррагансетов ждала судьба, которую испытали пекоты, но это уже за пределами рамок нашего исследования[363]. Та же судьба ждала и могикан, и вампаноагов.

Пекотская война явилась не только кровавой вехой колониальной экспансии европейцев в Новой Англии, но и вехой, отмечавшей также начало там узаконенного рабства. Мэйсон в своем рассказе упомянул о несчастной судьбе «индейцев-сервентов». Он имел в виду индейцев-рабов.

Часть пленных пекотов была доставлена в Массачусетс. 48 из них остались рабами этой колонии, остальных продали плантаторам на Бермудские острова[364]. Так возникли работорговля и рабовладение. Не случайным кажется поэтому совпадение этого факта с другим — появлением через короткое время в колонии рабов-негров. Первое документальное свидетельство о них встречается в «Журнале» Уинтропа, где 26 февраля 1638 г. он писал: «М-р Пирс на сейлемском корабле „Дизайр“ вернулся из Вест-Индии после семимесячного отсутствия… и привез груз хлопка, табака и негров…» (У, I, 260)[365]. Сколько было негров и какова их судьба, неизвестно.

Рабство в рассматриваемое нами время не сыграло сколько-нибудь заметной роли в жизни Массачусетса. Мы упомянули о нем, чтобы обратить внимание на появление в колонии еще одной категории угнетенного населения, на совместимость морали массачусетских пуритан с признанием ими законности рабовладения.

Затронем последний вопрос, связанный с Пекотской войной, предоставив слово американскому исследователю: «Первоначальная политика Компании Массачусетской бухты, так же как ранняя литература, пропагандирующая колонизацию, исходили из того, что обращение индейцев в христианство является неотъемлемой частью пуританской цели создания святого сообщества в Новом свете. Даже печать колонии изображала индейца, молящего: „Придите и помогите нам!“ Если не считать, однако, того, что за первые 15 лет было обращено несколько индейцев, то можно сказать, что проблема была оставлена неразрешенной. Этот уход от решения проблемы не являлся только результатом апатии, недосмотра, занятости другими делами или большими трудностями в осуществлении задачи. Обращение, согласно мнению пуритан, предполагало их господство над будущими обращаемыми и изоляцию последних от внешних влияний. Это предварительное условие в свою очередь требовало, чтобы колонисты установили полный контроль над желаемой территорией и чтобы они уничтожили всех сильных соперников — „дикарей“. Миссионерская деятельность официально началась только после того, как пуританские колонии провели истребительную войну против пекотов в 1637 г. и начали войну на истощение (велась дипломатическим, экономическим и военным путем) против наррагансетов»[366]. Обращение индейцев в христианство, как часть задачи по строительству богоугодного «города на холме», оборачивалось захватом индейских земель, уничтожением сильных и подчинением слабых индейских племен, где «будущие обращаемые должны были отречься от себя как от индейцев и действовать, уподобляясь англичанам»[367].

В Бостоне еще не знали, чем кончилась Пекотская война, когда в его гавань 26 июня 1637 г. вошли корабли, на которых прибыли важные пассажиры: видный священник Джон Дэвенпорт, а также известный лондонский торговец и бывший посланник в Дании Теофилус Итон и его родственник Эдвард Гопкинс, оба люди весьма состоятельные, а также лорд Лей, сын графа Мальборо. Каждая враждующая партия, естественно, стремилась перетянуть их на свою сторону. Священники и магистрат не сразу определили свои симпатии. 19-летний лорд Лей приехал на время: познакомиться с колонией и ее порядками. Но он был близок к высокопоставленным особам в Англии, и поэтому его мнением очень дорожили. Тем более что с кораблями пришли известия о каких-то новых планах реорганизации управления в Новой Англии. Прибыло также подозрительное письмо от Фернандо Горджеса. Старый враг пуритан предлагал магистрату управлять его владениями, расположенными на северной границе Массачусетса. Лорд Лей, вернувшись в Англию, волей-неволей должен был стать или адвокатом или прокурором колонии. Как можно установить по «Журналу», симпатии приезжего, несмотря на все старания Уинтропа, склонялись на сторону Вейна. 5 июля губернатор записал: «Противоречия здесь растут так сильно, будто дело идет к расколу: м-р Вейн, приглашенный губернатором на обед, который давался в честь лорда Лея, не только отказался прийти, сообщив письмом, что совесть не позволяет ему это сделать, но в тот самый час отправился на остров Ноддл обедать с Мейвреком и взял с собой лорда Лея» (У, I, 225).

3 августа 1637 г. был для Уинтропа радостным днем. Вейн покидал колонию. С ним уезжал лорд Лей. Сторонники бывшего губернатора устроили им торжественные проводы со стрельбой в воздух. Уинтроп со своей стороны отдал приказ произвести орудийный салют (У, I, 229). Этим подчеркивалось, что отъезжающих официальные власти колонии весьма уважают и не имеют к ним претензий. Так ортодоксы надеялись повлиять на содержание рассказа Вейна и Лея о местных порядках, одновременно готовясь свести счеты со своими противниками.

26 августа 1637 г. в Бостон вернулись участники Пекотской войны; 30-го в Ньютауне собрался первый в истории колонии синод всех священников, включая коннектикутских и недавно прибывших (У, I, 232–234)[368]. После богослужения, проведенного Шепердом — главным противником Коттона в религиозных спорах, был прочитан список, в котором перечислялись около 80 (!)[369] ошибочных мнений, распространившихся в Массачусетсе. Синод единодушно осудил их. Ортодоксы, одержавшие верх на майском Общем собрании, избавившиеся от Вейна, закрепили свой успех авторитетным мнением священников.

То была победа, но победа не окончательная. Несколько участников синода отказались поставить свои подписи под осуждавшим документом. Многие члены бостонской церкви и некоторые члены других церквей, присутствовавшие на совещаниях в качестве зрителей, выступили с протестом, утверждая, что принятый документ бросает тень на всех верующих. Они требовали назвать имена людей, которым приписывались ошибочные взгляды. Им ответили: дело синода — соблюдение чистоты церковной доктрины, а не определение конкретной вины; таким определением могут заняться отдельные конгрегации. Подобный подход, ничем не связывая творцов документа, давал возможность придраться к любому верующему, приписав ему одно из 80 заблуждений. Понимая это, протестовавшие повторили свое требование. «Некоторые члены магистрата» (!) приказали говорившим замолчать, предупреждая, что примут против них меры, как против нарушителей общественного порядка.