У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

благоразумии? Думается, что здесь требуются какие-то гарантии и предписания. Иначе, считаю я, дело прямо идет к произволу, а также к неразберихе, и, что касается меня, при свободе выбора я не согласился бы ни жить при таком управлении, ни оставлять потомства…

Закон не должен подлежать влиянию страстей, он должен относиться ко всем без исключения, а потому должен стоять выше его исполнителей и правителей…

Если дела меньшего значения, возникающие время от времени в обыденной жизни, может решать низший совет, то, мне представляется, для решения более важных дел, касающихся общего блага, лучше всего приспособлен, как я полагаю, общий совет, избираемый всеми и являющийся самым подходящим органом правления, который лучше всего способен обеспечить всеобщую безопасность и интересы… Об этом говорит опыт наилучшим образом управляемых государств…».

Уинтроп отвечал: «…недопустимо и опасно передавать народному органу право вершить государственные дела и отправлять правосудие, quia лучшие — всегда в меньшинстве, а среди этих лучших — в меньшинстве рассудительные»[387]. Следовало понимать: народный орган — Общее собрание (только фрименов!), лучшие — олигархия (очищенный магистрат, виднейшие священники-ортодоксы), рассудительный — прежде всего сам Уинтроп!

Предвзятость и беспощадность суда напугали многих. Некоторые антиномисты пришли к Уинтропу, каясь в своих «заблуждениях»[388]. Того же ортодоксы хотели добиться от Энн Хатчинсон, которую до высылки поселили в Роксбэри. Ее едва не сломили. Но она вновь воспрянула духом и «продолжала настаивать на прежних заблуждениях и многих других» (У, I, 260). «Ее мнения стали распространяться, и ее бывшие ученики подхватили их» (У, I, 243, 258–261).

Признания Уинтропа помогают понять реакцию магистрата на просьбу артиллерийских офицеров бостонской милиции создать самостоятельную организацию: «…Совет, учитывая (на примере преторианцев у римлян и тамплиеров в Европе), какую опасность может представлять создание постоянного авторитетного учреждения военных, которые могут легко в какой-то момент свергнуть гражданскую власть, счел нужным отложить дело до будущих времен». Просителям, правда, разрешили состоять в одной роте, «но подчиненной общей власти» (У, I, 260). Магистрату было известно, что «некоторые …главные военные командиры… заявляли о своем сочувствии фемелистам (читай: антиномистам. — Л. С.) и их взглядам» (У, I, 262).

Была подана еще одна просьба. На этот раз в бостонскую конгрегацию. Коддингтон, У. Хатчинсон, Эспипвелл, Коггешелл и еще 15 человек хотели получить разрешение отделиться от столичной церкви, чтобы затем покинуть Массачусетс. Это было демонстрацией духовного размежевания и непризнания законности и справедливости приговора, вынесенного судом. Члены церкви, уже достаточно усмиренные, тем не менее отнеслись к просьбе своих «братьев» вполне лояльно. Это усиливало эффект демонстрации. Решение задерживалось из-за отсутствия в городе Коттона. Вернувшись, он сумел предотвратить раскол, склонив большинство воздержаться от принятия решения. Тогда оппозиционеры в полном составе тайно создали собственную конгрегацию и собственный «политический организм»[389].

Ортодоксы принимали контрмеры. На Общем собрании, открывшемся 11 (12?) марта, подвергли проверке взгляды «главных военных командиров». Постановили впредь арестовывать и высылать из Массачусетса всех оказавшихся на территории колонии поселенцев Провиденса, поскольку оттуда было получено письмо, автор которого, Джон Грин, обвинял магистрат в незаконном вмешательстве в церковные дела (У, I, 262). Чтобы избавиться от сплоченных оппозиционеров, дали разрешение на отъезд группе Коддингтона. Колонистке Джейн Хокинс запретили задавать вопросы на религиозные темы и заниматься врачеванием[390].

Все шло, как того хотелось лидерам ортодоксов? Не совсем. Неприятность пришла к ним со стороны тех, кто, казалось, теперь покорно следовал за ними. Собрание назначило «комитет из нескольких членов магистрата и нескольких священников, а также некоторых других для составления кодекса основных законов» (У, I, 262). В комитет вошел 60-летний Натаниэл Уорд, широкообразованный человек, остроумный литератор, юрист и священник, житель Массачусетса с 1634 г., автор одной из первых светских книг колонии «Простой сапожник из Агавама»[391].

Образование комитета было очень опасным симптомом, который должен был напугать ортодоксов, так как означал желание фрименов оградить себя и всех колонистов от произвола власть предержащих. Но с этим делом можно было еще тянуть. С чем ортодоксы не хотели тянуть, так это с высылкой непокорной Энн Хатчинсон, не утратившей влияния после «уничтожающего» суда.

«То была суровая зима. Снег лежал с 4 ноября до 23 марта глубиной в ярд… Весна очень запоздала» (У, I, 269, 270). Но дожидаться тепла, как предполагалось, не стали. 15 марта больную Энн вызвали на специально подготовленное собрание бостонской конгрегации, куда пригласили священников всей колонии. Собрание длилось несколько дней (У, I, 242–255, 260–262, 263–264)[392].

От Энн требовали отречения и покаяния. Изнемогая от многочасовых допросов, поддавшись давлению, опа в какой-то момент уступила почти во всем. Но от нее хотели безоговорочного отречения и покаяния. На собрании конгрегации, состоявшемся 22 марта, Джон Вильсон, в частности, спросил, как она понимает пришествие Христа. Опа ответила: «Его пришествие к нам — слияние с пим». Это решило судьбу Энн. Ведь она ставила под сомнение смысл возведения «города на холме». Его возведение подспудно предполагало «подготовку к санктификации», «освящало» главных зодчих.

Если на суде Энн расплачивалась за то, что было сочтено как покушение на власть вообще и власть, существовавшую в Массачусетсе, то теперь ей предстояло расплачиваться, кроме прочего, за то, что, несомненно, сочли как покушение на конкретных носителей власти. «Пришествие-слияние» гасило нимб «святости» над ликами жрецов «Нового Иерусалима». Они настояли на отлучении Энн от церкви. Уходя, она сказала: «Суд Бога иной, чем суд людей, лучше быть изгнанной из церкви, чем отказаться от Христа» (У, I, 251).

Слова Энн — специфический по форме, но всегда одинаковый протест осужденного, но не сломленного духом борца, убежденного в своей правоте. Уинтроп прекрасно понимал это. Он записал в тот же день: «После отлучения от церкви дух ее, который, казалось ранее, был несколько подавлен, воспрянул вновь, и она гордилась своими страданиями, говоря, что величайшее счастье находиться рядом с Христом, который всегда руководил ею» (У, I, 264).

А как же Коттон, который вначале был как бы знаменем антиномии?

Он отступился от нее еще во время синода. Именно его имел в виду Уинтроп, записав цитировавшиеся впереди слова о том, что спорившие «стали лучше понимать друг друга». И дело было не в понимании теологических тонкостей. Коттон понял, на что он невольно поднял руку, споря с ортодоксами о высоких материях. Суть случившегося он сформулировал следующим образом: «Соседствующие церкви поступили правильно (в соответствии с принципами независимого управления), собравшись на синод с согласия гражданского магистрата, а на синоде, споря, убеждая и порицая заблуждения… Магистрат, участвуя в этом, видел здесь способ борьбы против главаря тех, кого