У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

Так была доведена до логического конца идея, которая проступала в письме Коттона 1635 г., в его «Образце церковного и гражданского управления», а также в письме Мезера 1636 г. и которая, материализуясь, в значительной мере превращала конгрегационистскую церковь в контролируемое государственное учреждение, правда, организационно расчлененное, по в лице священников-ортодоксов тяготевшее к организующей и карающей еретиков силе государственной власти.

Коттон отступил ловко, стараясь не показать себя сразу и окончательно отрекшимся от защищаемых им прежде «истин». Он был среди тех, кто отказался подписать список «ошибочных» мнений. Но, что было для ортодоксов гораздо важней, заявил, что он «отвергает все эти мнения и высказывания, так как некоторые из них еретические, некоторые — богохульские, некоторые — ошибочные и все они — нелепые»[394]. Когда бостонцы, недовольные решением синода, хотели послать своих депутатов, чтобы те выразили их протест ноябрьскому Общему собранию, Коттон, «идя вместе с ними, с большим трудом отговорил их от этого шага» (У, I, 239–240). Вскоре среди «многих бостонцев» обнаружились «новые непристойные заблуждения». Коттон, «увидев, как злоупотребили его авторитетом и сделали, как он сказал сам, из него свой щит, — так как они претендовали на то, что придерживаются только тех воззрений, что и он сам, — потратил почти все свое время, чтобы в частных и публичных беседах раскрыть указанные заблуждения и те взгляды, которые вели к заблуждениям» (У, I, 259).

После первого суда над антиномистами именно Коттон, как мы видели, помешал конгрегации Бостона дать разрешение на отъезд из колонии группе Коддингтона. Во время церковного суда над Энн он играл видную и самую неприглядную роль. То была роль якобы сочувствовавшего ей друга, пекшегося о ее спасении, а на деле — главного ее обвинителя.

Он вел себя так, чтобы враги Энн имели возможность исходить из весьма выгодной для них позиции: раз сам Коттон порицает ее, то о чем тут говорить. Он взял на себя задачу переубедить двух сыновей Энн, которые пытались заступиться за нее. Используя иезуитский прием, Коттон внушал, что, поддаваясь естественному стремлению защитить мать, они посягают разорвать узы церковного ковенанта и укрепляют мать в грехе. Он вновь обвинял Энн в гордыне. Он убеждал женщин отступиться от своей любимой и уважаемой подруги.

На собрании конгрегации 15 марта Коттон «с большой торжественностью произнес увещевательную речь, с пылом выражая отвращение к ее заблуждениям и гордыне» (У, I, 261). «Увещевание» заканчивалось словами: «…обвиняю тебя от имени Иисуса Христа… в том огромном вреде, который ты причинила церквам, в том огромном бесчестии, которое ты нанесла Иисусу Христу, и в том зле, которое ты причинила многим несчастным душам»[395].

Во время перерыва в заседаниях Коттон взял Энн к себе в дом, чтобы своим авторитетом и уговорами сломить ее волю. Именно он произнес последние слова, решившие ее судьбу, вновь прибегнув к иезуитскому приему. Коттон заявил, что готов был спорить с Энн, когда речь шла о доктринах, терпеливо разъяснять ее теологические заблуждения, по она, «упорствуя в кривде», вышла за пределы теоретической полемики: «Поэтому мы должны избавиться от нее»[396].

После слов Коттона, не обратив внимания на просьбу одного из присутствовавших «сделать ей внушение еще раз» (У, I, 364), пастор вышел вперед и задал вопрос: «Согласны ли все с тем, что она должна быть изгнана?» Никто больше не рискнул выступить в ее защиту. «…После выявления полного согласия, по принятому обычаю — молчанием», Вильсон, «выдержав соответствующую паузу, произнес приговор» (У, I, 251).

Энн обвинялась во вреде церквам, нанесенном ее заблуждениями, в ложных откровениях и лжи. Вильсон закончил его проклятием: «…я отсекаю тебя и… предаю Сатане… Я приказываю тебе, именем Иисуса Христа и церквей, как прокаженной, избавить от тебя конгрегацию»[397].

В области некоторых специфических вопросов теологии Коттон так и остался в чем-то несогласен с ортодоксами. Они это понимали, но после случившегося уже не придавали этому серьезного значения. Он был с ними. Он оказал им неоценимую услугу. Его авторитет и богословская эрудиция могли пригодиться в дальнейшем, как весьма пригодились для идеологического обоснования режима аристократической теократии.

Совершив сделку с совестью, Коттон одновременно изменил свой общественный облик оппозиционного проповедника в Англии, бескорыстного искателя и защитника истины. Паррингтон, который, как и в случае с Уинтропом, приписывает «падение» Коттона тому, что он «безропотно пошел на поводу у таких фанатиков, как Эндикотт и Дадли», тем не менее довольно точно характеризует само «падение»: «Когда раскол принял угрожающий характер и разделил колонию на враждующие партии, Коттон, видимо, не на шутку перепугавшись, пошел на попятную и порвал с бостонскими антиномианцами. В этом эпизоде он вел себя чуть ли не как предатель… После 1637 г. все лучшее в Джоне Коттоне захлестнула стихия воинствующей нетерпимости, и „самый терпимый, так же как и самый даровитый из массачусетских святых“, дошел до такого морального падения, что защищал самые низкие, самые жестокие акты олигархии»[398]. Это не только пример морального падения одного человека — теоретика, принявшего участие в насаждении «истин» насильственным путем. Это — пример того, как теория (теология) служит политике и жертвует собственными «истинами» ради поддержания «истин» политических.

В американской историографии делались попытки оправдать деятельность ортодоксов во время антиномийского кризиса, в частности поведение Коттона. Самую энергичную и трудоемкую предпринял Эмери Баттис в книге «Святые и сектанты. Энн Хатчинсон и антиномипскип конфликт в колонии Массачусетс»[399]. Эта книга — тщательное, скрупулезное исследование, содержащее много новых данных и интересных мыслей, наиболее полно передающее ход тогдашних событий. Мы многократно на него ссылаемся и считаем, что с большой пользой потратили усилия, чтобы получить книгу из США с помощью тамошнего бостонского коллеги. Книга достигла пас, когда мы уже закончили работу над собственной рукописью, и мы убедились, что ряд наблюдений и заключений, касающихся антиномийского кризиса, совпадает.

При всем вышесказанном представляется, что специальная задача, которую поставил перед собой Баттис, им не выполнена и вообще весьма сомнительна. А именно: «кажется бесплодным продолжать писать» о Энн Хатчинсон «как о совершенно нормальном человеке», что «многое может быть сказано в пользу точки зрения ее угнетателей» (р. VII–VIII).

У нас пет места для подробного анализа книги, но нельзя не коснуться главного. Прежде всего исходной позиции автора: «Важным является то, что религиозные взгляды Энн Хатчинсон и ее решимость пропагандировать их не были продуктом размышлений в эмоциональном вакууме; они были частью