Коротая время - Уильям Эрхарт

меня сжался желудок от этого воспоминания: я и симпатичная американская девушка сидим за столиком и пьём кока-колу, улыбаемся друг другу – такое простое приветствие после чужеземных рисовых полей, песчаных пустошей и джунглей Азии. Я тысячи раз прогонял эту сцену во время бесконечных дней и ночей во Вьетнаме: кола, улыбки, возможно, лёгкое прикосновение руки, прежде чем мы снова пойдём своими дорогами. Тем утром, сидя в военной форме в аэропорту, я наконец набрался смелости и попросил девушку в зелёном платье составить мне компанию. Но всё получилось совсем не так, как я себе представлял. Она тут же побледнела как полотно, и я подумал, что она сейчас закричит или позовёт копов. Я начал тараторить без умолку, пытаясь объяснить, что не причиню ей вреда, но она развернулась и почти бегом удалилась от меня, а я остался стоять, опозорившийся и растерянный.

Неужели это произойдёт снова, гадал я, стоя на лужайке перед Пэрришем; моё сердце колотилось как барабан. Но после краткого раздумья Диди улыбнулась и сказала: «Сегодня и правда хороший день, и я с удовольствием прогуляюсь с тобой». Весь день мы гуляли по лесам и полям вдоль Крам-Крик.

В следующий месяц мы много времени провели вместе. Лежали вместе на холодных камнях над ручьём Крам-Крик. Слушали грегорианские песнопения при свечах в её комнате в Пэррише. Сидели прижавшись друг к другу у моего окна в Дана, созерцая леса, луга и железнодорожные пути.

Назвав червонного принца моей картой, Диди погадала мне на картах таро, сказав, что я всегда буду чужим в этом мире, потому что всегда буду видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он доложен быть. «Ты не принадлежишь этому миру, – сказала она той ночью, изучая карты. – Ты принадлежишь к миру, где всегда цветут цветы и никогда не угасает любовь. Ты слишком добр для этого мира, слишком мягок, слишком честен. Твой единственный аргумент – это твоё видение, которое является одновременно проклятьем и благословением. Ты проведёшь жизнь в попытках заставить других увидеть то, что видишь ты. Немногие это сделают, и ты будешь одинок. Но ты никогда не сдашься, потому что твоё видение истинно, и ты не способен отречься от него. У тебя прекрасное сердце».

В ту ночь я подумал о старухе на рисовом поле, услышавшей грохот моей винтовки. И я подумал о Пэм. Слишком добр, подумал я, слишком мягок? Не пытаясь объяснить причину своих слёз, я долго и тихо плакал, уткнувшись лицом в грудь Диди, пока она крепко обнимала меня, укачивая, как ребёнка, и пела о чае и апельсинах, которые привозят из самого Китая. Она была странной и красивой девушкой. Почти загадочной. Я любил её.

– Ты веришь, что мы едем по этому шоссе? – спросил Дэниел, вторгаясь в мои мысли, и указывая на шестнадцать полос движения Сан-Бернардино-Фривэй.

– Калифорния! Земля автострад. Ура! – Мне не терпелось снова увидеть Диди. Когда она узнала, что мы с Дэниелом едем на Рождество на запад, она настояла, чтобы мы навестили её в доме её родителей в Лагуна-Бич. Я охотно согласился.

– Долго ещё до Диди? – спросил Дэниел, открывая ещё одну банку пива «Олимпия». – Я уже весь затёк.

– И я. Может, ещё час, – ответил я. – Уже недалеко. Дайка-мне тоже пива, а? Охуеть, чел, от побережья до побережья – за пятьдесят пять часов! Ебануться!

– У меня ноет спина, – сказал Дэниел.

– Потерпи, чел. Через час мы будем плескаться в Тихом океане!

27

Я вышел из почтовой хибары с письмом от Дженни, держа его, будто тело Христово. Я не получал известий от Дженни больше месяца, обернувшегося кошмарами и яркими грёзами наяву, которые прокручивались в замедленном движении: автомобили, сплющенные в фольгу от удара на высокой скорости, зажатые внутри кричащие тела, сирены и кареты скорой помощи, госпитали, мёртвое безмолвие белых простыней и медсестёр, рак, лейкемия, ножи и угрозы в тёмном переулке в безлунную ночь. Я медленно вошёл в отделение разведки и сел на стул. Затем вскрыл конверт.

«Дорогой Билл, – начиналось письмо, – Наверное, ты гадаешь, почему я не писала. Я просто не знала, как объяснить». Последующее было не столько объяснением, сколько прощанием. Письмо было коротким, далёким и чужим – меньше половины страницы. «Пожалуйста, прости меня, – заканчивалось оно. – Я молюсь Богу, чтобы он защитил и сохранил тебя. Ты всегда был для меня особенным. Дженни».

Я ничего не понимал. Я готовился к ужасным телесным повреждениям, представил себя до конца жизни ухаживающим за женщиной с одной ногой, слепой, прикованной к инвалидному креслу. Я мог понять смерть. Всё, что угодно. Но это. «Это невозможно, – подумал я. – Это невозможно! Восемь ёбаных месяцев!» Длинные письма. Страстные письма. Наполненные всеми мысленными нежностями. Поток слов, как Отче Наш, спасательный круг, маяк. И закончилось вот так? «Это невозможно», – подумал я.

– Что случилось, капрал Эрхарт? – спросил комендор Джонсон. Я поднял голову. Он и лейтенант Кайзер оба уставились на меня.

– Что? Что? Ничего.

– Ты бледный, как привидение, парень, – сказал лейтенант. – Выглядишь, будто у тебя белая горячка. У тебя всё в порядке?

– Что? Да, конечно. Пустяки.

– В чём дело? – настаивал лейтенант. – Плохие новости из дома?

Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!

– Что? Я не… что, сэр?

– Приляг, парень, – сказал лейтенант Кайзер.

– Что?

– Сходи полежи, – сказал Джонсон.

Я встал и вышел наружу под яркий обжигающий солнечный свет. Я поплёлся по песку к палаткам, остановился, повернулся, пошёл к высокой насыпи, что окружала периметр, забрался наверх, уселся, глядя на Шоссе-28, ведущее в Дананг, где большие «птицы свободы» каждый день взмывали в небо, держа курс в Мир.

28

– Эй! – воскликнул я. – Это же Окленд-Бридж! Мы снова едем в Сан-Франциско!

– О, нет! – хихикнул Дэниел. – Мы снова пропустили поворот.

– Что ты, блин, за штурман такой? Мы пропустили его второй раз. Где карта?

– Тут, – ответил Дэниел, смеясь и размахивая картой у меня перед носом.

– Убери её от моего лица! – крикнул я. Я тоже смеялся. – Ни черта не вижу, куда ехать. Осторожней!

– Вот, здесь, – сказал Дэниел, тыча пальцем в карту. – Поворот должен быть тут. Может, они перенесли его.

– Кто перенёс?

– Я не знаю.

–