Коротая время - Уильям Эрхарт

– А это была она? – спросил Роджер.

– Ага, но узнал я, когда мы уже вернулись в Свортмор. Так или иначе, я договорился навестить одного парня, с которым сдружился во время службы в истребительской эскадрилье в Японии и на Филиппинах – со Смитти, здоровяком-шведом, который вывалил на меня картофельный салат на пикнике эскадрильи, помнишь?

– А, да.

– К тому времени он находился в Юме, штат Аризона. В общем, мы с Дэниелом стартанули из Лагуна-Бич и ехали весь день и полночи, чтобы попасть туда. Пробыли там два дня, и единственное, от чего мне было неловко, так это от того, что каждый раз, когда я заговаривал о Вьетнаме или политике, он находил какой-нибудь предлог для смены темы. Ни разу не разозлился и не поспорил со мной. Просто менял тему. В остальном мы прекрасно провели время. Только позже я кое-что понял.

– Например?

– Например, то, что мы пробыли там два дня и две ночи, и ни разу не вышли из дома. Ни в магазин, ни в кино, ни в клуб, ни куда-то ещё. Мы даже не посидели на заднем дворе. Он не хотел, чтобы кто-то видел нас вместе. Должно быть, мы смущали его; он как будто боялся, что подумают люди, если увидят его с двумя хиппарями. Боже, потом я чувствовал себя очень херово из-за этого. Я к тому, что Смитти действительно мне нравился; в былые времена мы были хорошими друзьями.

– Ты больше не видел его? – спросил Роджер.

– Нет.

– Очень жаль.

– Ага. – Я пожал плечами. – Так легла карта. Он, наверное, подумал, что я совсем спятил.

– Разве он не был во Вьетнаме?

– О, да, он там был. Но служил в авиакрыле. Только и делал, что чинил электрику на F-4 на аэродроме в Дананге. Обстановка – почти, как дома, в Штатах.

– Ты никогда не говорил с ним об этом, когда вы служили вместе?

– Не особо, – ответил я. – Тогда Вьетнам всё ещё был одной большой жопой. Так что, по большей части, я просто не говорил об этом.

– Вот так карты, – сказал Роджер. – Считай.

– У меня девятка, – сказал я. – А это значит двенадцать к десяти. Я выиграл.

– Чёрт.

– Раздавай.

– Ты встречался с кем-нибудь ещё из тех времён?

– Ага. С парой парней. И получил пару лишних примеров, что лучше всего прошлое оставить там, где ему место.

– Всё так плохо, а?

– На самом деле не столько плохо, сколько печально. Просто печально. Ты встречаешь людей, которые тебе небезразличны, но которых ты не видел долгое время, и то, что ты видишь, не похоже на то, что ты помнишь. Ты уходишь, задаваясь вопросом, что чёрт возьми произошло? Люди меняются. Не знаю, может быть, я изменился сильнее, чем они. С одним из них я был ещё в Северной Каролине, но не видел почти три года. К тому времени он стал студентом в Университете штата Огайо, и я заехал к нему по дороге домой с гонки Индианаполис-500 весной 1971 года, через пять месяцев после встречи со Смитти. Оказалось, что он президент Клуба ветеранов Вьетнама УШО – и я не говорю о ветеранах-антивоенщиках, нет. Я говорю о неандертальцах, настоящих пещерных людях. Всю ночь он рассказывал мне, как он и остальные парни из клуба ходили на антивоенные митинги и избивали демонстрантов. А я сижу там, в его гостиной, с длинными волосами, с радужной повязкой на голове и в бусах. Господи Боже. Даже не представляю, что он думал обо мне, но это нисколько не повлияло на его рассказ.

– Господи. Пошли девятки, – сказал Роджер, кладя пятёрку поверх четвёрки.

– Спасибо, – сказал я, подминая стопку своей девяткой.

– Мать твою!

– Повежливей.

– Ну, и как так случилось, что этот парень ушёл совсем не в ту степь? – спросил Роджер.

– Знать бы. – Я пожал плечами. – Думаю, все, кто прошёл через Вьетнам, вышли оттуда совершенно разными. Трудно признать, что твоё собственное правительство подставило тебя. Думаю, большинство парней просто не могут с этим справиться. Посмотри на всех ветеранов Вьетнама, которые попадают в тюрьму, становятся наркоманами или самоубийцами, заканчивая не так, как того заслужили. Каким-то образом всё моё поколение оказалось кучкой неудачников. У всех этих парней внутри всё болит. Они обожглись и не знают, как с этим бороться. У большинства, так или иначе, что-то замыкает в голове. Как, например, у моего друга из Огайо. Не думаю, что они когда-либо задавали себе даже самые элементарные вопросы о том, что произошло во Вьетнаме и почему. Они бы предпочли продолжать верить – Боже, даже не знаю, во что. Что всё это было не зря. Что всё это было неким благородным делом, которое провалили «голуби»59 и антивоенщики. Хер их знает, во что они там верят. Я знаю только, что у меня осталось много приятных воспоминаний о людях, которых я тогда знал, и надеюсь, у многих из них остались приятные воспоминания обо мне – пусть всё так и остаётся.

– И что, ты больше никого не видел? Не встречался ни с кем, кто был во Вьетнаме?

– Ещё с одним, с моим лучшим товарищем по Вьетнаму. Я навестил его через пару месяцев после Огайо. Не скажу, что встреча прошла плохо, но и приятного в ней было мало. Нас объединял только Вьетнам, но мы оба не горели желанием вспоминать. После этого я перестал пытаться. Не следовало даже начинать, но, похоже, всё приходится познавать на собственном опыте.

Как раз в этот момент гребной винт перестал вращаться и корабль начал яростно раскачиваться из стороны в сторону до полной остановки. Покачивание было совсем другим – и гораздо более сильным, – чем качка во время движения.

– Ну вот, мы достигли бара, – сказал Роджер. – Иди сюда. Тебе стоит увидеть, как лоцман будет забираться на борт.

– Я уже видел лоцмана Колумбии, – ответил я.

– Но не в такую погоду. Это невероятно. Подойди. И возьми два этих клапана. Если вставить их, они защитят от дождя.

– Ты псих. Там льёт, как из ведра.

– Нет, нет, это работает. Я покажу. Быстрее.

Я взял два