Коротая время - Уильям Эрхарт

резиновых клапана. Они идеально вписались в открытые иллюминаторы, выступая в темноту, как маленькие резиновые навесы. Полностью они от влаги не защищали, но справлялись на удивление хорошо. Высунув голову из иллюминатора, я увидел луч маяка «Колумбия», устрашающе пробивающийся сквозь шторм. Затем на мостике «Индевора» включили два больших прожектора, осветившие весь правый борт корабля и участок воды между кораблём и лоцманским катером. Дождь вырывался потоками из низких клокочущих туч, а чёрная вода внизу сердито билась и вздымалась.

Лоцманский катер на Колумбия-Ривер не был похож ни на один другой на всём Западном побережье. Обычно катера, чтобы высадить лоцмана, подходили вплотную к танкеру. Но этот катер был сконструирован специально для бурных вод, которые преобладали на баре Колумбия. Он был больше, чем большинство лоцманских ботов, и его корма имела форму плоского пандуса, который под углом спускался прямо к уровню воды. В верхней части пандуса болталась моторная дори60.

Пока я наблюдал, трое мужчин в жёлтых дождевиках выбрались из кабины лоцманского катера, с трудом пробрались по вздымающейся палубе к дори, и откинули брезент, накрывавший лодку. Затем двое мужчин залезли в дори, в то время как третий расположился на палубе катера у носа лодки. Рулевой подал знак рукой, и мужчина на палубе отцепил крюк, прикреплённый к носу дори. Лодка быстро соскользнула по пандусу в воду, где мигом начала подпрыгивать вверх и вниз, как пробка. В один миг она оказывалась на гребне волны; в следующий – падала вниз, во впадину, полностью исчезая из виду, чтобы снова появиться на гребне следующей волны.

Таким вот образом маленькая дори двигалась в сторону танкера, который также вздымался и кренился, но в совершенно ином ритме, чем дори. Глянув вдоль корпуса корабля в сторону мостика, я увидел штормтрап, свисающий с борта «Индевора». Когда корабль кренился на правый борт, трап отклонялся далеко в сторону от корпуса, а когда корабль кренился обратно на левый борт, трап ударялся о корпус. То, что крошечная дори длиной 12-15 футов собиралась приблизиться к 642-футовому танкеру в такую погоду и при такой воде, было полным безумием. То, что человек всерьёз собирался перебраться с дори на корабль с помощью неистово раскачивающегося штормтрапа, было ещё более безумным.

Но именно это и произошло. Стоявшему в дори лоцману потребовалось две попытки, чтобы ухватиться за трап, пока рулевой чудом удерживал лодку на месте, избегая столкновений с кораблём. Как только лоцман схватился за трап, дори мгновенно исчезла, отчалив прежде, чем набежавшая волна смогла разбить её о стальной корпус, и оставив лоцмана висеть на трапе в тридцати футах ниже безопасной главной палубы. В какой-то момент лоцман устремился в пространство, когда корабль накренился на правый борт; в следующий миг, когда корабль снова перекатился на левый борт, лоцман ударился спиной о стальной корпус.

Тем временем дори пробивалась обратно к лоцманскому катеру. Когда рулевой приблизился к нему, поравнявшись с пандусом, он включил двигатель на полную мощность и просто залетел на пандус, преодолев примерно две трети его длины, прежде чем остановиться. В этот же момент мужчина в верхней части пандуса, который до сих пор не покидал своего поста, подался с крюком вперёд и ловко зацепил кольцо на носу лодки. Затем он быстро запустил лебёдку, которая потащила дори вверх до упора. Как только лодка была надёжно закреплена, двое мужчин снова накрыли её брезентом, прошли вперёд по палубе и скрылись в кабине.

Я был так поглощён операцией по возвращению дори, что на мгновение забыл о лоцмане. Я посмотрел вперёд на мостик и трап как раз вовремя, чтобы увидеть, как лоцману помогают перебраться через край палубы. Каким-то образом ему удалось взобраться, не упав в воду.

– Господи Иисусе, – присвистнул я. – Эти парни – сумасшедшие.

– Чертовски хороши, согласен? – ухмыльнулся Роджер.

– Ну да, это было чертовски невероятно, но Боже, что за способ зарабатывать себе на жизнь.

– Эти мужики – лучшие в мире лодочники, которых я видел, – сказал Роджер. Вскоре мы услышали, как глубоко в недрах корабля начали заводиться двигатели, затем корабль завибрировал, а гребной винт взрезал воду. – Что ж, подтяни портки, парень, мы выдвигаемся. И лучше закрой иллюминаторы.

– Дай полотенце, – попросил я. – Я весь вымок.

Можно было точно определить момент, когда корабль зашёл на «стиральную доску» бара. Мы мгновенно начали неистово раскачиваться, взбрыкивая и содрогаясь, будто корабль крутили и выворачивали наизнанку сразу в шести разных направлениях. Это было посерьёзнее всего того, что я испытал с тех пор, как поднялся на борт, даже в предыдущие переходы через бары. Во время последовательной атаки трёх волн, обрушившихся с одного направления, нас, должно быть, накренило не меньше, чем на сорок пять градусов. Я думал, что мы перевернёмся.

– Эгегей! – выкрикнул Роджер, когда мы оба вцепились в его койку, чтобы нас не отбросило к переборке правого борта.

– Святой Моисей, чел. Это совсем не то, что я представлял, когда записывался на корабельную службу.

30

Что это блин такое, подумал я, открывая свой почтовый ящик в Пэррише и вытаскивая большой синий конверт. Он явно пришёл по внутренней почте кампуса – на нём не было ни марок, ни обратного адреса. Я вышел на улицу, сел на ступеньки и открыл его. Внутри оказалась валентинка от Диди. Будь я проклят, подумал я. Я совершенно забыл, что сегодня 14 февраля 1974 года, День святого Валентина.

Было очевидно, что Диди потратила немало времени на изготовление валентинки. Она была сделала вручную из плотной цветной бумаги с бумажными кружевами; с внешней стороны был наклеен коллаж из журнальных фотографий, а внутри – написанная от руки поэма с названием «В твоём окне»:

День не может закончиться

До того, как я покажу тебе закат.

До того, как я покажу тебе, где взойдёт луна.

Ночь не может начаться,

Пока мы не поймём слова

Языка тишины здесь, в твоей комнате.

Из твоего окна я видела, как ты спокойно сидел в своём бункере,

Наблюдая за красно-золотыми ракетами,

За тем, как огни фар отражаются от стен твоей комнаты,

Освещая пустую ночь прямо сейчас.

Когда мужчина заговаривает с женщиной,

И только на мгновение, потрясённые,

Они остаются одни в затемнённой комнате.

Диди, Диди. Что творилось у неё в голосе, гадал я. Она, казалось, была единственной женщиной из всех, с которыми я общался, кто понимала меня таким, какой я есть. В отличие