Коротая время - Уильям Эрхарт

– Да, но тут нет ничего такого.

– Что произошло? – спросил тот, что был помладше.

– О, я просто однажды свалял дурака в Хюэ-Сити: всё утро стрелял из одного окна дома, в котором мы заняли позицию. Ошибка новичка. После двенадцати месяцев за плечами я должен был сообразить, но просто потерял концентрацию. Думал о «птичке свободы» или ещё хрен пойми о чём. Миномётчик СВА через дорогу решил, что я ему не нравлюсь и выстрелил в меня ракетой В-40. Но мне всё же повезло. Частично обдало шрапнелью и в черепушке довольно сильно звенело – но это всё.

– Ну, «Пурпурным сердцем» можно гордиться, – сказал светловолосый мужчина в конце стола.

– Зачем? – рассмеялся я. – Что-то вроде поощрительного приза. Всё, что нужно, – оказаться не в том месте не в то время. Это как получить медаль за то, что стоял на путях во время приближения поезда.

– Ты правда так считаешь? – спросил блондин.

– Ну да, – ответил я. – Если бы я лучше соображал, то меня бы не подстрелили. Я совершил глупую ошибку и получил за неё медаль. Много ли в этом смысла? Не больше, чем во всей войне. – Последняя фраза вырвалась прежде, чем я смог остановиться.

– Ты думаешь, что война не имеет никакого смысла? – спросил пожилой мужчина.

– Ну, – сказал я, задумавшись, – я не хочу никого обидеть. Каждый имеет право на своё мнение. Но, насколько я понимаю, это не та война, не в том месте и не в то время. Я вижу, что там мы не делаем никому ничего хорошего. Думаю, наше вмешательство было ошибкой, и не понимаю, что хорошего в увековечивании этого.

– Что ж, не могу с тобой не согласиться, – ответил пожилой мужчина к моему великому удивлению, – но не считаю, что нам нужно поспешно вывести войска. Никсон движется в правильном направлении.

– Может так, – ответил я, – но он что-то не торопится с этим. Одно дело быстро всё свернуть, но он выстраивает масштабное действо из вывода американских войск, фактически расширяя войну.

– Брехня! – сказал блондин. – Он уже сократил численность войск вдвое с тех пор как вступил в должность.

– И вторгся в Камбоджу, и усилил войну в воздухе, – ответил я. – Всё, что он делает, это обменивает жизни американцев на жизни вьетнамцев. Посмотрите на цифры потерь. Разве ещё не достаточно людей погибло? Самое время осознать, что там творится полный хаос, и, ради всего святого, перестать валять.

– А как же военнопленные? – спросил блондин, явно задетый за живое.

«Боже, это именно то, чего я хотел избежать», – подумал я. И снова я оказался там, где не хотел быть, и мне некуда было деваться.

– А что с ними? – спросил я. Вдруг до меня дошло, что кто-то из пленников может быть друзьями или сослуживцами этих людей. Всё же, большинство военнопленных были пилотами, сбитыми над Северным Вьетнамом.

– Нам что, просто бросить их там? – спросил блондин.

– Разумеется, нет, – ответил я. – Но почти уверен, что если бы мы сказали: «Ладно, северовьетнамцы, мы возвращаемся домой. Всё, что нам нужно, это наши люди, и мы пакуем чемоданы», они бы охотно вернули их и помахали нам рукой на прощание. Зачем они им, если нас не будет?

– Ну, – фыркнул блондин, – ты определённо многого не знаешь о коммунистах.

– Полагаю, вы тоже! – ответил я. – Я скажу вам кое-что, мистер. Я провёл тринадцать месяцев среди рисовых полей. Участвовал в пятнадцати крупных боевых операциях. Был в Контхиене и Хюэ. Я не убивал людей с высоты в десять тысяч футов. Когда я убивал их, мне приходилось наводить на них винтовку и нажимать на спусковой крючок, смотреть, как они падают и умирают. А чем вы занимались в это время?

– Какое это имеет отношение…

– Вот и не говорите мне, чего я понимаю, а чего нет! Такое это имеет отношение. Коммунизм, коммунизм – херня всё это. Всё, чего хотят эти люди, – чтобы их оставили в покое. Они хотят, чтобы на них перестали сбрасывать бомбы, разрушать их дома, уничтожать посевы, избивать их и убивать. Боже, если бы я был вьетнамцем, тоже стал бы вьетконговцем.

– Я не хочу выслушивать этот бред, – огрызнулся блондин. Он резко встал и зашагал прочь. – Ты позоришь нацию, – буркнул он через плечо.

Ну всё! Я вскочил, чтобы пойти за ним, но мужчина, сидевший рядом, схватил меня за руку и усадил на место.

– Пусть идёт, – тихо сказал он. – Его близкий друг сейчас находится в плену на севере.

– Что ж, мне очень жаль, – сказал я. У меня кружилась голова от злости и алкоголя, – но это не меняет факты. Не существует способа победить в этой войне. И чем дольше мы там находимся, тем больше будет пленников. Сколько ещё тысяч должно погибнуть ради нескольких сотен военнопленных? Много ли в этом смысла, а?

– Некоторые из нас почти во всём согласны с тобой, – ответил пожилой мужчина с седыми волосами. – Но это чертовски сложная ситуация. Мы взяли на себя обязательства перед правительством Южного Вьетнама. Мы должны попытаться дать им шанс защититься, прежде чем уйдём.

– Благородный порыв, – сказал я, – но этого никогда не случится. Не было бы никакого правительства Сайгона, если бы не наше присутствие там, и оно падёт в ту минуту, когда мы уйдём – не важно, останемся ли мы ещё на полгода или на десять лет. У Тхьеу практически нет поддержки на рисовых полях и в деревнях, где это имеет значение. Я видел это собственными глазами. Я жил среди этого. Вьетнамцы ненавидят нас – и не без оснований. И правительство Сайгона воспринимается – на мой взгляд, совершенно справедливо – не иначе, как марионетка Америки. От чего вьетнамцы пытаются защититься, так это он нас самих. И чем дольше мы остаёмся, тем только хуже всё будет.

– Возможно, ты прав, – сказал он, – но я считаю, что правительство делает всё возможное в этой тяжёлой ситуации. Знаешь, ведь это не Никсон втянул нас в войну.

– Может, и нет, – сказал я, – но именно он обещал вывести войска.

–