Японская анимация. От кабуки и камисибай до студии «Гибли», Миядзаки и Такахаты - Анна Голда

Ю. Н. Если говорить в целом об искусстве, минуя мультипликацию, — вернее, считая ее его частью, — для меня нет какого-то отдельного любимого региона или эпохи; я люблю художников. А художник, как мне кажется, отражает то, где и когда он находится; он этим питается, это его жизнь. Возникают причудливые моменты: с чего-то вдруг я стал любить японскую культуру. Я тогда еще сроду не был в Японии, впервые я оказался там, по-моему, в конце 1980-х — на фестивале в Хиросиме. Ну а потом пошло-поехало! Я действительно очень люблю Восток, Японию в частности, потому что в Китае я не был. Китай я знаю только по живописи, по поэзии. Японию — гораздо подробнее. Хотя японская культура во многом «прикурила» от китайской, вы это знаете. Ну и, естественно, Европа… Тут сразу стоит сказать, что я не люблю в Европе и почему я люблю Восток. Я не люблю в Европе позитивизм. Они всё хотят разузнать до мелочей! Одно дело — физик копается в атомах: атом делится на электроны и прочие частицы, они еще черт знает на что делятся… Это понятно. Наука хочет действительно погрузиться глубже, и будет погружаться. Как говорят классики, абсолютная истина существует, но она всегда будет уходить от нас; в этом красота жизни. Но я не люблю позитивизм в искусстве, когда пытаются докопаться до сути, узнать, где же там душа. Это не мое. Я люблю тех художников в Европе, которые лишены позитивизма. Если искусство начинает отражать какие-то философские моменты, оно становится, в конце концов, бессмысленным. Искусство само по себе глубочайшая философия. Любое чувственное мышление выше позитивистского. Для меня так. Думаю, если бы здесь сидел какой-нибудь философ, он бы сейчас мне врезал и сказал: «Ничего ты не понимаешь!» Но я думаю, что понимаю. И в силу этого я очень люблю Восток. Где эта дымка, за которой скрыта истина, дает гораздо больше ощущения правды, бесконечности, погружения в творческую атмосферу. Для японца что цветок выращивать, что живописью заниматься, что стихи сочинять — абсолютно равновелико. В этом смысле Восток примечателен для меня. Хотя, вы знаете, в той же Англии… Я часто цитирую Блейка в переводе Маршака:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность

И небо — в чашечке цветка.

Уильям Блейк, который в живописи очень брутальный, — и я не люблю его живопись — в стихах вдруг прянул такой бесконечностью, что можно позавидовать, и произошла неожиданная связь с Востоком. Хотя я не думаю, что к этому времени Восток проявился в Европе; он позже проявился. Золя привез гравюры, импрессионисты были ими восхищены… вы и это знаете. Итак, мне важны не регионы, а имена. И даже, может быть, не имена, а… их строчки. Фрагмент живописи мне может дать гораздо больше, чем любые рассуждения. Имена, к которым я постоянно обращаюсь, — хотя они прямо противоположны японцам и китайцам — Рембрандт, Веласкес… Каждый — по своей причине, хотя они творили в одно время. Это время творило свои чудеса и открывало им истины, которое проложило дорогу и импрессионистам, и Ван Гогу… И конечно, Япония. Как только я стал знакомиться с ее поэзией, она меня поразила — я ничего не понял, но понял, что это что-то огромное. Это произошло инстинктивно, не потому, что мне рассказали. Почувствовать движение живого там можно в любой строке. Любая строка — это драматургия. Причем, с точки зрения какого-то западного поэта, может показаться, что японская поэзия — это проза. Но это поэзия. Я всегда цитирую…

Крестьянин в поле

И дорогу мне указал

Вырванной редькой…

Для меня это имеет колоссальный смысл. Это мне дает гораздо больше, чем любые разговоры о том, что такое кинематограф или что такое образ…

Мой ответ таков: я что-то увидел у Ван Гога, Ван Гог что-то увидел у японцев… Это — движение культуры по Земле. Но есть и мировые политики, которые никогда не поймут, что такое культура. Поэтому и война существует. Пока они не поймут, что культура есть основа всего, мы будем жить в обстоятельствах, в которых живем. О мультипликации, как вы понимаете, я не сказал ни слова… Но мультипликация для меня — отпечаток всей культуры. Мое отношение к мультипликации отражается через мое отношение к культуре. Такой пространный ответ.

А. Г. Замечательный ответ, спасибо. Понимаю и разделяю ваше отношение к Востоку. Давайте поговорим о взаимоотношениях советской и японской анимации; какими вы их видите?

Ю. Н. Достаточно легко говорить о японской и советской анимации. Есть личность Миядзаки — а он крупнейшая личность в японской мультипликации, — и он стал тем, кем он стал, увидев фильм «Снежная королева» [1957, реж. Лев Константинович Атаманов]; вы знаете это, и он об этом всегда и везде говорит и с большим почтением относится и к фильму, и к художникам, создавшим этот фильм, я говорю о Леониде Шварцмане и об Александре Винокурове, и, конечно, отдельный разговор о художниках-мультипликаторах. Кстати, среди любимых художников Миядзаки — Исаак Левитан. Не то чтобы у нас с ним были задушевные встречи, он человек не задушевный, скорее весь в себе, как и в целом каждый японец. Чтобы распахнуть душу, надо выпить некоторое количество саке… [Смеется.] Миядзаки мне сказал, что его любимый художник Левитан, я ему в ответ: «А где вы его могли видеть, вы же в России не были?» А он: «У нас была выставка Третьяковской галереи, и на меня Левитан произвел колоссальное впечатление». Такая вот история. Этот выбор многое о нем говорит. Когда я бывал в Японии, я знакомился с разными представителями японской культуры; о Миядзаки могу сказать, что у нас хорошие товарищеские отношения. Он открыл сразу свою любовь к России, хотя бы тем, что любит художника Юрия Васнецова и сделал в своем музее — вы знаете, да? — выставку на три зала, посвященную «Трем медведям»; и я там читаю текст сказки. Он попросил меня через нашу общую подругу-переводчицу, Хироко-сан, чтобы она здесь, в Москве, записала, как я читаю, и это аудио звучало там, в пространстве [Музея Ghibli]. Кто-то там был из моих знакомых и говорит: «Иду по выставке и вдруг слышу голос Норштейна! Думаю — наверное, с ума схожу… И здесь он!» Я старался прочитать ее очень выразительно, так что, когда Хироко приехала в Японию и Миядзаки сидел и слушал