Японская анимация. От кабуки и камисибай до студии «Гибли», Миядзаки и Такахаты - Анна Голда

запись, а она начала ему переводить, он сказал: «Переводить не надо, я и так всё понимаю». То есть он понял интонационно, поскольку сказку он знал; так что интонация дала ему возможность путешествия по произведению. В искусстве в целом важна интонация. Если ее нет, творчество теряет смысл.

Если говорить о советских именах, отметившихся, известных и в Японии, и в Европе, — это, прежде всего, Лев Константинович Атаманов, режиссер и «Снежной королевы», и «Золотой антилопы» [1954] — просто изумительное у него кино… И конечно, необходимо сказать о Федоре Савельевиче Хитруке. Хитрук несколько десятилетий делал фильмы, и имя его не сходило с афиш. Он точка отсчета. Здесь нельзя говорить о том, что одна страна повлияла на другую… здесь надо говорить о точках, о личностях, и линиях между ними. Какой обмен идет в искусстве? Некая личность замечает что-то для себя, что кладет в свою память, а потом по совершенно неожиданному случаю вспоминает, когда начинает делать свое кино. Такие отклики для меня чрезвычайно важны. Личности растворяются, отражаются друг в друге. Я не думаю, что для японских мультипликаторов советская анимация в целом представляла собой какое-то крупное явление; только личности. Одна из точек соприкосновения — это Миядзаки.

И конечно… пожалуй, сейчас я о себе скажу. Вдруг я в Японии стал знаменитым. Может быть, даже больше, чем здесь. Почему вдруг фильмы или какие-то литературные сочинения становятся частью их жизни? Например, из литературы у них там популярны Достоевский, Горький, Чехов… Впрочем, Чехов вообще везде; имею в виду его пьесы. Но эти имена для японцев примечательны, и ясно почему. Про Чехова даже больше других понятно. Чехов в своей драматургии вроде бы спокоен, а на самом деле там черт знает, что происходит в этом спокойствии! Для японцев это важно потому, что они приверженцы неторопливости, но в этой неторопливости они находят истины. И дело не в самой неторопливости драматургии, а в том, что за ней открывается. Это как набухание цветка. И в этом смысле, мне кажется, есть соприкосновения у японской культуры и русской культуры.

Конечно, вряд ли мы проникаем в тайну японского состояния, понимания жизни. Это очень сложно. Вряд ли мы проходим через слои познания до той степени, чтобы вдруг открыть нечто, что спрятано, растворено глубоко в японской культуре. И настолько, чтобы для самих японцев это стало открытием… Такое может быть, но это явления чрезвычайно редкого порядка.

Как мы находим пути друг к другу? Мне представляется, что в этом смысле культура — самая главная дорога, по которой должно идти человечество. Экономика, все эти буржуазные штучки — все это чушь собачья. Только культура. Только она может открывать одного человека другому. И в этом смысле мультипликация — очень демократическое искусство; она вдруг открывает вещи, которые способны коротким путем попасть в чужую душу и вдруг открыть людям то, о чем они думали, но не могли выразить.

Это путь, по которому мы должны двигаться. Это может быть и Рембрандт, и в России это может Суриков, или Левитан, или Серов, или Врубель, или «Мир искусства»… В каждой стране хватает своих культурных событий и имен, чтобы мы могли находить дорогу друг к другу. Незадолго до ухода Ирина Александровна Антонова сделала в ГМИИ им. Пушкина выставку о русском и французском импрессионизме. Это была изумительная выставка, сделанная очень грамотным человеком, которая понимала, что есть что. И вдруг мы открываем то, что в России просто не было объявлено, что это искусство называется импрессионизмом… Серов написал «Девочку с персиками»; в Европе уже визжали бы от восторга; а здесь прошло и прошло… Третьяков, правда, купил эту вещь. От кого Серов «прикурил»? Он еще ничего толком не знал, ему было-то двадцать два года. Но явление произошло. Когда такие явления происходят, мы понимаем, что человечество — большое, единое целое, с разными направлениями мысли, которые, обогнув земной шар, сходятся в одной точке. И в мультипликации — как, может быть, ни в одном другом искусстве — происходят вещи, которые приводят людей в согласие друг с другом.

А. Г. Раз мы начали обсуждать Японию и вас, хотелось бы поговорить о вашем участии в японском анимационном проекте «Зимние дни». В сюжете, который вы создали, пересекаются японский фольклорный герой Тикусай и поэт Мацуо Басё; вы сводите их как героев, по-своему близких друг к другу. В начале озорной вопрос: кого мог бы встретить Тикусай, пойди он российскими тропами?

Ю. Н. Он бы мог и скачущего Пушкина встретить! Им было бы о чем поговорить. Волшебство внезапной встречи могло бы открыть что-то очень неожиданное… Кто еще мог бы у нас претендовать на роль Басё… Батюшков мог бы! Он жил где-то в глуши, не очень был в здравом уме, но при этом грандиозный поэт. А может, они могли бы встретиться и с Некрасовым, поскольку Некрасов ушел из дома бродяжничать. Или, может быть, Горький; вполне могло бы такое быть. Тут в каком времени он [Тикусай] бы оказался…

А. Г. У вас получился мультфильм без речи, герои говорят не словами. Однако в работе много звуков; главным образом это звуки леса, с которым по-своему общается Тикусай. Это напоминает о синтоистском взгляде на природу.

Ю. Н. Да… В Японии, как вы знаете, две религии: буддизм и синтоизм. Причем один человек может исповедовать обе сразу. Но буддизм — это скорее небесная религия, а синтоизм — такая… семейная, земная. Мне это чрезвычайно нравится. Я очень люблю язычество… Не в плане, что нужно непременно поклоняться тем или иным богам, а в том смысле, что язычество видит живое во всем. Японцы открывают живое во всем. Их религия, синтоизм… она открывает и любовь к простому. Они могут говорить о бумаге как о произведении искусства. В их святилищах часто можно заметить знак круга; и он сделан как отдельное художественное произведение. Где-то я даже видел, как мастер делает это специальной кистью. Взгляд на жизнь, которая наполнена простыми понятиями, и каждое понятие при этом содержит полноценный вес бытия — это Япония. Здесь этого не поймут… в 1950–1960-х открыли сад камней в Ботаническом саду. И народ полез… по камням, им же не объяснили. Но это, на самом деле, не они виноваты, а устроители…

А. Г. Не объяснили, как взаимодействовать с ним.

Ю. Н. Да, да, как взаимодействовать. Я про этот сад камней узнавал через поэзию и почитывая книги. Так я потом понял, что для меня мой двор был садом камней. Потому что я смотрел на его фрагменты как на части бытия. Причем я понимал, что, например,