Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

березы, «красивого, песенного дерева, самого любимого в нашей стране»[619]. Он возникает всякий раз, когда автору нужно противопоставить мрачному, зловещему, разрушительному началу, началу распада и смерти, молодость, чистоту, стойкость и веру в победу.

И это не случайно. Автор символизировал в образе белой березы нашу родину, вечно юную и чистую. И в горе, и в страданиях она стоит прекрасная и величественная.

Идейное содержание этого образа с предельной ясностью раскрывается на последних страницах первой книги романа. ‹…›

Эта береза, стоящая как ориентир на поле боя, одинокая среди огня – советская Россия, страна, которая стоит на переднем крае, впереди всех народов, и служит ориентиром человечеству.

Следует заметить, что автор проявляет здесь большую художественную смелость, в самых ответственных местах книги возвращаясь к этому, казалось бы, банальному образу. Он сумел найти средства, чтобы вернуть образу его первоначальную свежесть, наполнить его глубоким смыслом[620].

Особо подчеркивается в рецензиях выраженная в романе Бубеннова связь природы и людей. Ландшафт без «жизненного драматизма» банален, как банален и традиционно опоэтизированный образ березки. «Большая художественная смелость» в регулярном обращении к этому образу состоит в возвращении ему «первоначальной свежести» и наполнении его «глубоким смыслом». Этот смысл – в олицетворении в березке не только родного (крестьянского) дома, а всей (Советской) России. Эта мысль звучит не только в рецензиях на «Белую березу», уделяющих внимание названию романа, но и в тех рецензиях и обзорах, которые не пишут о роли березы в произведении Бубеннова.

Так, Евгения Ковальчук в статье о современной советской литературе, ни словом не упоминая березу в книге Бубеннова, констатирует, что он «широко пользуется поэтикой народного творчества», в том числе «свойственной народному творчеству символикой образов, в особенности пейзажа…». При этом автор статьи особо подчеркивает, что применение простонародной – читай крестьянской – традиции поэтизации природы не приводит в романе Бубеннова к архаизации изображаемого мира[621].

Лев Субоцкий разделял мнение других критиков, что главная удача Бубеннова состояла в показе формирования на войне нового советского – по сути великорусского, хотя термин этот не используется, – патриотизма. По убеждению Субоцкого, молодых колхозных крестьян, прошедших через полную тягот победоносную войну, уже не заманить «в душный „мирок“ патриархальной ограниченности дореволюционной и доколхозной деревни»[622]. Широта и сознательность их патриотического чувства позволяют не видеть родину исключительно в «родимой сторонке», а осознавать, насколько «широка страна моя родная», в которой, правда, тоже находится место – новое место – традиционной крестьянской березке. В этой ситуации некоторым критикам, возможно, казалось мелким писать об образах березы в романе «Белая береза» и банальным останавливаться на выборе автором романа его названия.

В отличие от единодушной в позитивной оценке романа критики, читатели встретили его по-разному. Актриса и художница Ольга Гильдебрандт-Арбенина 25 августа 1952 года записала в своем дневнике:

…Какая сейчас неинтересная жизнь, несмотря на похвальбу! Безобразная живопись; даже мои талантливые москвичи посерели и иссякли – от страха и отсутствия своб<одного> времени. И какая скучная литература! «Белая береза», «Далеко от Москвы» и пр. – просто неудобоваримое чтиво. А кому-то нравится. Неглупая Наташа А. уже плачет! Галя умиляется на кинокартинах…

…В такое время не хочется жить[623].

А таксист, которому, согласно записи в дневнике Корнея Чуковского от 20 октября 1953 года, пьяный пассажир – Бубеннов – не только не заплатил за поездку, но и выбил зуб, не стал жаловаться, потому что был поклонником его романа[624]. «Белая береза» многими, видимо, действительно воспринималась как правдивый текст и увлекательное чтение.

⁂

Насколько позволительно, однако, говорить о том, что распространение образа «фронтовой березки» – результат работы только военных поэтов и публицистов? Примеры привлечения советскими гражданами березового мотива для выражения своего отношения к войне не позволяют с уверенностью констатировать, что это – результат рецепции ими культурной продукции, распространявшейся советскими СМИ. Так, всего через три дня после начала войны не симпатизировавший советской власти Михаил Пришвин записал в дневник:

Из Москвы вести: река женских слез. И скоро с фронта, река мужской крови. Расставаясь, плачут даже и молодые парни этими женскими слезами: прошибает мужа, и на время он становится женщиной, и в этот момент будущее геройское дело кажется маленьким. Уложил две перемены, ножик, вилку, ложку, еще кое-что, простился, глянул в последний раз на домик, на две березки, и эти березки пошли с ним и остались в сердце до смерти: в последний миг расставания с жизнью в несказанной красоте и доброте станут перед ним эти березки[625].

Размышления 68-летнего писателя невозможно рассматривать как парафраз на образ трех березок в стихотворении Симонова «Родина», в тот момент еще не опубликованного в общеизвестной версии. А спустя два года 23-летний военный летчик Михаил Маслов записал в дневник – за полгода до собственной гибели:

Прошел добрый ливень. Природа дохнула свежим воздухом. Тихо. Пахнет сосной. А как там у нас сейчас дома? Как любил я эти смоляные запахи. Сосны и березы мне всегда видятся символом нашей Родины, моей дорогой незаменимой России. Ради нее ведем смертный бой[626].

Маслов, по возрасту годившийся Пришвину во внуки, скорее был подвержен воздействию советской патриотической культуры. Но однозначно сказать, что его любовь к березкам воспитана фронтовыми СМИ, а не предвоенным домашним опытом, к которому он апеллирует в дневниковой записи, невозможно.

Однако вернемся к Пришвину. О критическом отношении к советской пропаганде русской березки свидетельствует его реакция на публикацию в 1950 году в журнале «Огонек» рассказа Бориса Емельянова о раненой «фронтовой березке»:

Рассказ Емельянова в «Огоньке» страдает символикой, т. е. надуманным сравнением человека с природой в смысле comparaison n’est pas raison[627]. По-моему, если уж пришло в голову при виде березки, вытолкнувшей весенним соком из себя застрявший в древесине снаряд, – что так и человек и пр., то автору надо от этой символики освободиться. Впрочем, автор, увидев такую раненую березку, может прямо о ней и писать, не сравнивая с человеком. И такой «наивный реализм» был бы истинной милостью неба к художнику.

Но если в художнике нет такого дара великого, и он имеет в виду человека, то долг его так изучить судьбу раненой березки, до тех пор ходить возле нее, пока она останется в душе одна, как березка, и сравнение с человеком будет забыто. Тогда сотворенная художником березка ради самой себя сама и расскажет читателю о судьбе раненного немецким снарядом гражданина советского государства. Такой рассказ, правда, не был бы просто милостью, как у наивного реалиста, но он был бы и милостью (талантом) и трудом человеческого сознания.

Емельянов к делу изучения жизни самой березки не приложил никакого труда. И это каждый может видеть, если представит себе живую раненую березу весенней порой. Из-под снаряда тогда по березе побежал бы сок, и он потом, сбегая по белому стволу, сделал бы его красным, как кровь. А когда сок вытеснил бы снаряд, и он упал бы, то вид березы такой вызвал бы в душе читателя такие догадки о человеке, о каких сам художник и не помышлял бы.

Так что путь художника – это побег от человеческих идей к самой жизни материала, а путь читателя – от этого оживленного художником материала к новой идее, интересной и новой, быть может, больше всех самому автору[628].

Стихотворная, прозаическая ли репрезентация «фронтовой березы» могла быть ходульной и неубедительной, как в случае со статьей Емельянова о раненой березе, вызвавшей раздражение Пришвина, а могла быть и оригинальной и трогательной, как в написанных в 1970-х и опубликованных в 1980-х рассказах Константина Ваншенкина[629] и Бориса Черных[630]. В первом случае сильное впечатление производит письмо на доске, прибитое к стволу могучей белой березы, которое оставил солдат рядом с разоренным войной, опустевшим родительским домом. Во втором – береза, посаженная отцом накануне отправки на фронт, за которой ухаживает и с которой разговаривает его сын. Традиция поэтизации «фронтовой березки» в СССР сохранялась на протяжении десятилетий, поддерживая старые образы и рождая новые.

⁂

На другой день на суд публики и жюри предстал наш фильм «Летят журавли». Началась демонстрация фильма, и на экране один за другим замелькали