За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

Ботмер предвидел момент, когда Антанта увидит, что большевики больше не способны удерживать власть, даст «разразиться контрреволюции», поддержит ее и затем признает «новых людей» в качестве «законного правительства»{805}. Майор считал, что, «по всей видимости», Антанта: во-первых, стращала германское и советское руководство, угрожая «начать операции на Мурманском побережье и в районе Архангельска», во-вторых, наносила удары Советской России «в Сибири в виде акций по оказанию помощи или предупреждений о возможности таких акций», в-третьих, готовила всеобщее восстание в тылу и на территории перед германскими частями «при поддержке по меньшей мере части правительства», в-четвертых, сотрудничала с Партией левых эсеров, которая в случае своего прихода к власти была «готова порвать с Германией»{806}.

Оценивая Ленина со товарищи, Ботмер полагал, что «большевики, по крайней мере внешне, будут пытаться сохранить мир в наших отношениях, даже если, к их “большому сожалению и совершенно против их воли”, к западу от демаркационной линии произойдут восстания»{807}. Предостерегая свое руководство от принятия радикальных решений, Ботмер прямо заявил: «Разрыв отношений между Россией и Германией мог бы не только означать победу [левых] социалистов-революционеров над большевиками, но и полное поражение монархистов, правого крыла кадетов и других группировок»{808}. В заключение доклада Ботмер писал о том, что Германии следовало «стремиться к тому, чтобы к власти» в России «могла прийти такая партия, которая хотела бы иметь с нами хорошие отношения»{809}. Но где именно Германии следовало откопать в Советской России партию, достаточно авторитетную для захвата власти и обладавшую указанным «достоинством», немецкий майор в докладе своему Верховному главнокомандованию так и не указал.

В любом случае Карл фон Ботмер совершенно точно отметил, что союз большевиков с левыми эсерами трещал по швам, и временные попутчики РКП(б) всерьез готовились к захвату власти. Позднее, 9 июля, Л. Д. Троцкий, редко изменявший своей привычке лгать даже в мелочах, заявил на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов: «Несомненно, левые эсеры сосредоточили значительные силы почти незаметно для советской власти (имеется в виду – для большевистской власти. – С.В.)…»{810}.

В последних числах мая – начале июня 1918 г., в связи с раскрытыми в Советской России заговорами и восстанием Чехословацкого корпуса, спровоцированного Л. Д. Троцким для того, чтобы под благовидным предлогом необходимости ликвидации мятежа воссоздать вооруженные силы, вопреки Брестскому мирному договору с Германией, большевики усилили красный террор. 4 июня К. фон Ботмер доложил германскому верховному главнокомандованию: «За последние шесть дней арестованы тысячи людей (сильное преувеличение. – С.В.). Это прежде всего социалисты-революционеры, меньшевики и кадеты, но правительство не преминуло в этих условиях арестовать также целый ряд монархистов и большое количество священнослужителей. Состоялись многочисленные казни. Особенно жестоко преследуются бывшие офицеры, которые не находятся на службе у большевиков. Те, кто не арестован, обязательно ежедневно должны являться на проверку. За последние дни, по неопровержимым сведениям дипломатической миссии, расстреляно больше сотни офицеров. По беспощадности бесцеремонности правительство Советов далеко превосходит русское самодержавие в худшие времена его истории. [… ] большевики всё еще владеют ситуацией, однако ненависть к ним и общее недовольство настолько велики, что последствия не заставят себя долго ждать»{811}. Несмотря на то, что сведения Ботмера невозможно признать объективными, германский майор верно отметил ужесточение политического режима на территории Советской России.

10 июля Ф. Э. Дзержинский поведал в своих свидетельских показаниях по делу об убийстве В. фон Мирбаха, что «приблизительно» в середине июня он получил от заместителя наркома по иностранным делам РСФСР Л. М. Карахана сведения, исходившие из германского посольства. Данные сведения подтверждали циркулировавшие в то время «слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против советской власти» и содержали «список адресов, где должны были быть обнаружены преступные воззвания и сами заговорщики»{812}, а также перевод на немецкий язык текста двух листовок. Председатель ВЧК передал полученные сведения для проведения расследования Я. Х. Петерсу и М. Я. Лацису. Предпринятые под руководством последних обыски, однако, результатов не дали – всех задержанных по этому делу пришлось освободить. Ф. Э. Дзержинский был «…уверен, что членам германского посольства кто-то дает умышленно ложные сведения для шантажирования их или для других более сложных политических целей», причем уверенность председателя ВЧК «опиралась не только на [тот] факт, что обыски не дали никакого результата, но и на то [обстоятельство], что доставленные нам воззвания нигде в городе распространяемы не были»{813}.

В конце первой декады июня 1918 г. Л. Д. Троцкий признался одному из сотрудников германской дипломатической миссии: «Мы уже фактически покойники. Теперь дело за гробовщиком»{814}. Правда, через несколько дней К. фон Ботмер не без иронии прокомментировал признание Л. Д. Троцкого: «…положение советского правительства еще не настолько плачевное. Гробовщиков нашлось бы много, но до сих пор ни у кого не хватает решимости и силы. Большевики выигрывают именно потому, что у гробовщиков нет единства»{815}. 20 июня Ботмер признал, что красный террор последних недель нанес «серьезный удар по буржуазии, их организациям нанесен урон, некоторые полностью разбиты…»{816}. Большевики и их карательно-репрессивные органы действовали прямолинейно, беспощадно, но эффективно.

Крайне интересную и неоднозначную информацию содержат воспоминания С. Д. Мстиславского. Оговоримся сразу: воспоминания – один из самых ненадежных видов исторических источников, однако отнюдь не редки случаи, когда, если так можно выразиться, «надежные» источники о важных исторических событиях попросту отсутствуют. Приведем фрагмент воспоминаний Сергея Дмитриевича, который комментировать сложно, а игнорировать невозможно:

«23 июля [1918 г.] привезли еще двух арестованных из Питера: Михаила и “Барона”. Отрекомендовались членами Б.О. (боевой организации). Оба – мальчики. Михаил во флотской фуражке, маленький, коренастый: на первое впечатление – “чужой”, не из “подлинных”, сердце к нему не лежит. “Барон” – худой и бледный, весь зыбкий какой-то, совсем ребятенок; смотрит на Михаила, говорит за Михаилом: самого, отдельно, как будто нет. Они – друзья детства. Приехали – насквозь голодные: насилу мы их откормили.

Арестованы они были в Петрограде 8 [июля], по подозрению в подготовке покушения на тамошнего германского консула. То, что они рассказывали (а потом, по моей просьбе, и записали на всякий случай), проливает несколько иной свет на июльские события. Для меня лично ясно одно: Мария Александровна [Спиридонова] знала далеко не всё, что в ЦК или около него делается (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Ибо в прямой разрез с ее толкованием июльского акта (а в искренности ее я не сомневаюсь ни секунды) “Барон” и Михаил высланы были в Петроград задолго до убийства Мирбаха, с поручением заняться германским консулом,