За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

из столицы принимал левый эсер, товарищ (заместитель) председателя ВЧК Вячеслав Александрович Александрович{834}, что само по себе крайне маловероятно, поскольку Александрович мог отдавать приказания воинским формированиям ВЧК, но не красноармейским и не красногвардейским отрядам. В. А. Александрович был введен в ВЧК в январе 1918 г., по свидетельству Ф. Э. Дзержинского, «по категорическому требованию»{835} левых эсеров – членов Совнаркома. Права у товарища председателя ВЧК были точно такие же, как и у председателя комиссии: подпись Александровича имела ту же силу, что и подпись Дзержинского. Именно Вячеслав Александрович в качестве товарища председателя ВЧК и Г. Н. Левитан как секретарь подписали 25 марта 1918 г. удостоверение личности № 159 Ф. Э. Дзержинского, которому было дано право «производства обысков и арестов»{836}. Более того, именно у Александровича хранилась большая печать ВЧК{837}.

С. Д. Мстиславский, по его свидетельству, познакомился с В. А. Александровичем в «февральские дни 1917 года»{838} в первом составе Исполкома Петроградского Совета, куда Вячеслав Александрович был переведен эсерами из рабочих «…против официальной партийной кандидатуры Зензинова»{839}. В то время, когда В. М. Зензинов, по свидетельству злоязыкого меньшевика Н. Н. Суханова, был в эсеровской партии «правым оборонцем», В. А. Александрович был «ярким и резким интернационалистом», «в официальной партии»{840} эсеров ненавистным. Сторонники оборончества даже выискивали, не было ли у Вячеслава Александровича «…в его прошлом каких-либо темных сторон, могущих дать повод к его исключению из партии»{841}. После раскола эсеровской партии и выделения ПЛСР Александрович «поднял [… ] голову», «безраздельно»{842} отдавшись новой работе.

Ф. Э. Дзержинский заявил 10 июля 1918 г. в своих свидетельских показаниях по делу Левоэсеровском о мятеже: «Александровичу я доверял вполне. Работал с ним все время в комиссии, и всегда почти он соглашался со мною, и никакого двуличия не замечал»{843}. Свое мнение Ф. Э. Дзержинский, по его словам, изменил только 6 июля: «Это меня обмануло и было источником всех бед (явное преувеличение. – С.В.)»{844}. Однако и после Левоэсеровского мятежа Ф. Э. Дзержинский признался: «Я и теперь не могу помириться с мыслью [о том], что [Александрович] сознательный предатель, хотя все факты налицо… »{845}.

Добавим, что В. А. Александрович на заседаниях ВЧК вел себя открыто и принципиально{846}. Источники не дают однозначного ответа на вопрос, когда В. А. Александрович был посвящен в планы ЦК ПЛСР об убийстве В. фон Мирбаха: то ли сразу же после судьбоносных решений, принятых на заседании ЦК 24 июня, то ли чуть ли не перед непосредственным осуществлением теракта{847}. Истинное отношение к большевикам В. А. Александрович продемонстрировал вечером 6 июля, когда, заметим, забегая вперед, именно он настоял на сохранении жизни арестованного мятежниками заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК и замнаркома внутренних дел РСФСР М. Я. Лациса, временно исполнявшего «дела» (т. е. должность) председателя ВЧК{848}. По всей видимости, Александрович спас в тот вечер отнюдь не одного Лациса.

Когда И. И. Вацетис написал в своих воспоминаниях о том, что В. А. Александрович хотел и его «выпроводить из Москвы»{849}, включив 16 июня 1918 г. Иоакима Иоакимовича в список сотрудников штаба Восточного фронта, верить ему попросту нет оснований: штаб Восточного фронта был укомплектован преимущественно левыми эсерами, причем решения об их отправке на фронт проводили местные комитеты ПЛСР. Как товарищ председателя ВЧК В. А. Александрович не имел полномочий для отдания какого-либо приказа начальнику Латышской стрелковой советской дивизии.

На наш взгляд, «властная рука», которая могла бы заблаговременно начать вывод из столицы латышских формирований, в принципе не могла быть левоэсеровской: в высшем руководстве РККА членом ПЛСР к тому времени оставался один П. Е. Лазимир, который, во-первых, курировал центральный аппарат снабжения Красной армии и не имел никакого отношения к каким бы то ни было воинским частям, а во-вторых, совершенно очевидно не был в курсе планов ЦК ПЛСР{850}. Реально организовать отправку неугодных частей на фронт могли либо командующий войсками Московского военного округа Н. И. Муралов, либо председатель Высшего военного совета Л. Д. Троцкий, либо председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, используя для этого Оперативный отдел Народного комиссариата по военным делам РСФСР (Оперод Наркомвоена) {851}.

Как водится, в сталинской историографии главным виновником июльских событий 1918 г. выведен Л. Д. Троцкий. Автор совершенно новаторского для своего времени и абсолютно устаревшего ныне исследования «Разгром “левых” эсеров» (книга основана на опубликованных источниках и документах Архива Красной армии – нынешнего РГВА) В. Парфенов написал в 1940 г.: «Несмотря на неоднократные и настойчивые требования Владимира Ильича Ленина возможно быстро, в кратчайший срок, разработать оперативный план войсковой операции по ликвидации гнезда мятежников в [Большом] Трехсвятительском переулке, провокаторы Троцкий и Бухарин, тайно помогавшие “левым” эсерам, под разными предлогами умышленно затягивали разработку оперативного плана и сосредоточение войск для подавления мятежа. С помощью своих подручных, белогвардейских бандитов, пробравшихся в штабы Красной армии, они сделали всё возможное, чтобы в день мятежа “левых” эсеров столица оказалась почти без войск. Стараниями троцкистов, бухаринцев и белогвардейцев большинство войск Московского гарнизона находилось в лагерях, на большом расстоянии от столицы. Накануне самого мятежа “левых” эсеров их сообщники направили один эшелон из Московского гарнизона в Ярославль (для этого были все основания, поскольку там вспыхнул антисоветский мятеж. – С.В.), а другой утром, в день [Левоэсеровского] мятежа, в Тамбов. Таким образом, в момент мятежа в столице находилось самое ничтожное количество войск, которые несли караульную службу. Но враги “поработали” и в этих частях. В день мятежа многие красноармейцы оказались отпущенными по домам»{852}.

Естественно, «бухаринцы», у которых не было никаких позиций в нарождавшейся РККА (таковые появятся только во второй половине 1920-х гг.) и «белогвардейцы» были помянуты В. Парфеновым совсем уж всуе, однако версия о «троцкистском» вкладе в июльские события 1918 г. не может быть ни опровергнута, ни подтверждена до сих пор, поскольку для первого нет никаких оснований, а для второго явно недостаточно имеющейся в распоряжении историков информации.

Обратим внимание читателей на то обстоятельство, что отсутствие системы управления «воинскими отрядами», которые дислоцировались в Москве, вызывало беспокойство (если не откровенное раздражение) у командующего войсками Московского военного округа Н. И. Муралова и с его подачи у советско-хозяйственного руководства столицей. Так, 2 апреля Муралов сделал на заседании Совета народных комиссаров г. Москвы и Московской области «Заявление [… ] об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве»{853}. Заслушав «заявление» Николая Ивановича, Совет народных комиссаров гор. Москвы и Московской области постановил: «Поставить перед Центральным Совнаркомом вопрос об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве, так чтобы: 1). Все воинские отряды г. Москвы находились в подчинении исключительно комиссара по военным делам т. Муралова. 2). Все военные распоряжения исходили бы от т. Муралова. 3). Все отряды по охране различных