За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

дефицита, поскольку обилие сведений неизбежно затрудняет их анализ. Помимо «дружественно настроенных» недобитых октябристов германское посольство (вернее, действовавшие под его прикрытием германские разведчики) имело источники информации в штабе по руководству повстанческой борьбой на оккупированной Украине. Иначе нельзя объяснить «Дело о покраже поношенных рейтуз товарища Мстиславского германским послом Мирбахом»{909}, над которым левые эсеры «до слез» дохохотались за «несколько дней»{910} до гибели графа:

«В связи с некоторыми новыми начинаниями нашими на Украине представилось необходимым спешно произвести сводку и проверку донесений, присланных за последний месяц товарищами, работавшими в разведывательном отделе нашем на Украине. Я решил выполнить эту работу, ввиду ее особой ответственности и секретности, сам, и для скорости и удобства захватил с собой на квартиру всю “секретную” папку, в которой имелись не только добытые разведкой данные о противнике, но и списки наших агентов, явки и т. п. материал. Работа была большая, и я закончил ее только к 5 часам утра: было уже совершенно светло. “Законспирировав” по старой подпольной привычке папку с документами перед тем, как лечь спать, я ушел в спальню. Наутро, вставая, я обнаружил пропажу пачки личных моих документов, засунутой в карман лежавших около кровати рейтуз… вместе с самыми рейтузами; при осмотре квартиры в столовой, находившейся рядом с моим кабинетом, запертое с вечера окно оказалось раскрытым настежь (квартира моя в первом этаже). Покража была тем более загадочной, что брошенная прямо на столике у входа в спальню на самом виду пачка денег оказалась нетронутой, как нетронутыми оказались и другие ценные вещи, бывшие в кабинете и столовой “на виду и на пути к рейтузам”: золотые часы, полевой бинокль, револьвер и т. п. Наконец, и самые рейтузы, весьма пожилые, никакого материального интереса представить не могли. Единственное, что оставалось предположить: вор был введен в заблуждение пачкой бумаг, засунутых в карман, на ощупь очень внушительной (ведь у каждого из нас по нынешнему времени чуть не десятки мандатов, и все – трехаршинные, а в пачке кроме мандатов были еще кой-какие бумаги, письма и т. п.), и, боясь быть застигнутым, он счел за благо утащить всю принадлежность туалета, не разгружая ее…

[… ] тот факт, что вор дошел до спальни, до самого моего изголовья, не ограничившись столовой и кабинетом, и не взял ни денег, ни ценных вещей, заставил заподозрить неладное. Я сейчас же поехал в ВЧК [… ] откуда немедленно командировали агента, а через два дня Александрович [… ] сообщил мне, что документы мои… в германском посольстве. Мирбах (германские разведки, действовавшие под легальным прикрытием посольства. – С.В.), очевидно, был проинформирован о том, что я взял на дом секретные документы повстанческого штаба: он сделал попытку “выемки” их. И, поскольку они были “законспирированы” и обнаружить их в кабинете мирбаховскому агенту не удалось, а спал я после ночной работы крепко, он рискнул подобраться к самой постели, и, нащупав в кармане одежды толстую пачку, менее всего, вероятно, предполагая, что там всего лишь коллекция невиннейших советских мандатов»{911}. Несмотря на комичность ситуации, нельзя не признать, что германское посольство получало информацию о деятельности московских руководителей украинским подпольем сверхоперативно.

В. И. Ленин в этот период действовал, как канатоходец, пытаясь и сохранить мир с Германией в условиях медленного, но верного продвижения ее частей на советскую территорию, вопреки условиям заключенного 3 марта договора, и организовать сопротивление оккупантам на Украине, и не поссориться с левыми эсерами, несмотря на развязывание Гражданской войны в деревне, вызывавшей у деятелей ПЛСР приступы бессильной ярости, и сохранить относительную лояльность таких военных специалистов, как генерал старой армии М. Д. Бонч-Бруевич с его коллегами, настаивавшими на необходимости формирования Народной армии для возобновления участия России в Первой мировой войне для последующего возвращения ей статуса великой европейской державы. И всё это в условиях интервенции Антанты, ставшей в марте 1918 г. широкомасштабной.

26 июня Московский комитет ПЛСР постановил, что «…все члены партии, не призванные в войска и способные владеть оружием, обязаны явиться в районные комитеты для учета до 2 июля включительно»{912}, причем райкомам вменялось «…в обязанность приступить к военному обучению членов партии согласно указаниям Главного штаба боевой организации Партии левых социалистов-революционеров»{913}. 29 июня данное постановление МК ПЛСР было опубликовано в Центральном органе ПЛСР – газете «Знамя труда»{914}, что автоматически придало столичному решению всероссийский характер.

С 28 июня по 1 июля в Москве в Малом зале Московской консерватории{915} проходил III съезд ПЛСР, который, по образному выражению А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого, «прошел под знаком острой конфронтации с большевиками»{916}.

Л. М. Спирин привел в своей брошюре фрагмент из выступления на съезде Марии Спиридоновой: «Наша партия должна взять на себя, товарищи, всё бремя восстания, на которое мы будем звать все массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать. Только через восстание мы в состоянии будем одолеть то, что идет на нас»{917}. Правда, Л. М. Спирин сделал оговорку о том, что делегаты с мест не были готовы внять призывам Марии Александровны и пойти на восстание против советской власти, даже несмотря на несогласие с продовольственной политикой большевиков{918}. Одна даже эта оговорка не отменяет того факта, что Мария Спиридонова говорила о восстании против левых эсеров на Украине, а не против большевиков в Москве. В своем заключительном слове по докладу о текущем моменте Спиридонова подчеркнула, что власть левые эсеры взять не плановали да и не были к этому готовы: «Мы должны бороться вместе с большевиками. Если же мы будем бороться против них, то на этом могут выиграть другие, враждебные нам партии. Мы не протестовали против недобросовестного поведения большевиков в Питере в деле избрания Совета. Опасно: нашим протестом могут воспользоваться контрреволюционные силы, которых в Питере немало»{919}.

К. В. Гусев подчеркнул в своей монографии: III съезд ПЛСР «одобрил политику своего Центрального комитета»{920}, а именно – принял резолюции в том числе о борьбе против продовольственных отрядов и комитетов бедноты и о разрыве Брестского мира{921}. Однако в резолюции, предложенной В. А. Карелиным от имени ЦК ПЛСР созыва 2-го съезда, говорилось несколько иное: «…съезд уполномочивает Центральный комитет проводить через своих представителей в центральном правительстве (! – С.В.) следующие основные задачи: ясный отказ от капитуляции, непримиримую борьбу с империализмом, немедленную помощь всеми силами и средствами изнемогающим в славной борьбе украинскому трудовому крестьянству и рабочим, неуклонное проведение социализации земли, усиливающее революционную мощь трудового крестьянства, национализацию производства, творческую работу с голодом»{922}. Оппоненты прямо указали В. А. Карелину (а следовательно, ЦК ПЛСР) на