За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

href="ch2-2.xhtml#id1553">{947}, когда Д. И. Попов, по словам С. Д. Мстиславского, «соскучился в лесах»{948}, передислоцировался в Петроград и поступил в распоряжение ЦК ПЛСР. Об этой «передислокации» Сергей Дмитриевич вспоминал впоследствии (1925):

«…ночью, часа в четыре, меня разбудил присланный из Смольного с запиской от Спиридоновой автомобиль. В записке было сказано: “Приезжайте сейчас же”. Куда? Зачем? Шофер тоже ничего не знал. Приехал в Смольный. Всюду темно: и в зале заседаний, и в помещении фракции. Поднялся на верхний этаж, где помещался Совнарком, предполагая, что там происходит какое-нибудь экстренное заседание. Но и там, в пустых полутемных переходах, никого, кроме редких часовых. Я подходил уже к комнате заседаний Совнаркома, когда меня окликнули сзади. Обернулся: Ленин.

Он стоял в дверях, кажется, сталинского кабинета, зябко подняв воротник пиджака, подтиснув кисти рук в рукава.

– Вот что должно быть, – сказал он раздумчиво, выслушав мое недоуменное заявление. – Мы только что получили сообщение, что по финляндской дороге идет к Питеру какой-то эшелон с артиллерией. Откуда он взялся, какой такой? На всякий случай мы дали знать по районам: насчет войск у нас, как Вы знаете, незнаменито (так в воспоминаниях Мстиславского. – С.В.). Вас вызвали, вероятно, по этому именно делу. Поезжайте в сухомлиновский дом – знаете? Там собрались все наши, – он улыбнулся одними глазами, не без яда, – “полководцы”.

Попрощались, пошел обратно. Ленин окликнул снова:

– Машина-то у Вас есть?

– Есть.

– Ну, то-то. А то записку Вам надо. Заведующий гаражом у нас та-а-кой строгий…

“Полководцев” я действительно застал в указанном месте, на совещании. А пока мы совещались, в соседнем зале внезапно зазвенело оружие, застучали шаги. Эшелон, о котором шли рассуждения, прибыл. Он оказался отрядом матроса Попова, партизанившим до того времени на Карельском перешейке…»{949}.

Правда, формально Красный советский Финляндский отряд был откомандирован «из Гельсингфорса в Москву в распоряжение Президиума Московского Советов»{950} 11 марта в соответствии с приказом Высшего военного совета № 11, однако в этот период как раз развернулся переезд государственного аппарата из Петрограда в Москву в связи с возвращением Первопрестольной столичных функций. Недавно приехавший вместе со всем своим отрядом Д. И. Попов был направлен Высшим военным советом в «новую старую» столицу и поступил в распоряжение Московского окружного военкомата. 8 апреля ВЧК за подписью своего председателя Ф. Э. Дзержинского направила командующему войсками Московского военного округа Н. И. Муралову отношение, в котором говорилось: «Ввиду того, что для борьбы с контрреволюцией и хулиганством необходима вооруженная сила в полном нашем распоряжении, просим Вас названный отряд [передать] в полное наше распоряжение, дабы не пользовались силами его для других целей»{951}. В связи с тем, что Дзержинский планировал в ближайшие дни очистить Москву от так называемых «анархистов» (бандитов, выдававших себя за анархистов), Феликс Эдмундович сделал к формальному отношению ВЧК личный постскриптум: «Просим Вас откомандировать отряд в наше распоряжение особым приказом от сегодняшнего числа»{952}. 13 апреля ВЧК приняла официальное решение о постановке Д. И. Попова во главе своего Боевого отряда, а 19 апреля утвердила на своем заседании проект организации Боевого отряда при ВЧК, в котором говорилось, что он создается как единый отряд, именуемый отрядом ВЧК; все отряды, существующие при ВЧК, упраздняются; для командования отрядами назначается начальник, при котором образуется штаб отряда. Все члены Боевого отряда предупреждались о том, что «…за всякое бандитство, кражу, мошенничество, подлог и т. п. проступки, дискредитацию советской власти ВЧК наказывает по всей революционной строгости до расстрела включительно»{953}. 22 апреля ВЦИК дал санкцию на прикомандирование в распоряжение ВЧК 1-го Всероссийского отряда из Твери. К ВЧК помимо этого прикомандировали революционный боевой отряд Петроградского губернского комитета РКП(б). К концу апреля 1918 г. Боевой отряд при ВЧК состоял из пяти пехотных рот по 125 человек, 50 кавалеристов, 60 пулеметчиков, 40 артиллеристов (судя по событиям 6–7 июля 1918 г., артиллеристы были, а орудий у них не было), 80 самокатчиков и трех экипажей бронеавтомобилей (бронеавтомобили у отряда имелись) {954}. Как установил Л. М. Спирин, 28 июня в Москву из Новороссийска прибыло 500 черноморских матросов, которые направлялись в Вологду «для борьбы с контрреволюцией»{955}. Д. И. Попов направил к матросам своих агентов, вследствие чего Боевой отряд при ВЧК пополнили примерно полторы сотни человек{956}. Однако на момент мятежа в Боевом отряде насчитывалось, по данным С. Д. Мстиславского, «до 600»{957}, а, по заверениям самого Д. И. Попова, до 800[18] человек «при двух батареях»{958}. Судя по всему, из отряда, как и из воинских частей МВО, периодически выделяли сотрудников для направления на борьбу с контрреволюцией в регионы.

Вызывает недоумение следующее заявление Ф. Э. Дзержинского из его показаний, данных 10 июля по делу об убийстве германского посла: «Доктор Рицлер наконец согласился меня познакомить со сво[им] осведомител[ем]. За пару дней до покушения (дня точно не помню) я встретился с ним»{959}. Вообще-то председатель ВЧК в своих заявлениях отличался изрядной точностью, но тут при всей серьезности вопроса даты он не вспомнил, хотя речь шла о событиях совсем недавних. Более того, Дзержинский сделал оговорку, что суть беседы с осведомителем он восстановил «…по памяти и отрывочным своим заметкам, записанным во время разговора с ним»{960}. В любом случае рассказ Феликса Энмундовича о состоявшемся знакомстве с осведомителем германского посольства содержит массу подробностей: «В начале нашей беседы присутствовал и лейтенант Мюллер. Я стал расспрашивать осведомителя и с первых же ответов увидел, что сомнения мои подтверждаются, что ответы его неуверенны, что боится меня и путает, одновременно старался, видимо, посеять ко мне недоверие со стороны лейтенанта Мюллера, чтобы обезопасить себя от меня»{961}. Надо признать, что, встретившись лицом к лицу с председателем ВЧК, не начал бы нервничать только человек, у которого вместо нервов канаты.

Осведомитель, по словам Ф. Э. Дзержинского, «назвался»{962} Владимиром Иосифовичем Гинчем (председатель ВЧК напрасно не поверил, что ему назвали настоящие имя, отчество и фамилию: к нему действительно пришел кинематографист В. И. Гинч{963}) и отказался дать председателю ВЧК свой адрес – впрочем, на последнем Феликс Эдмундович, по его словам, и «…не настаивал»{964}. Гинч заявил Дзержинскому, что он «русский гражданин, в Москве живет около семи лет, кинематографист. Организация, в которую вступил, называется “Союз союзников, т. е. “СС” (см. шифрованные листки), или “Спасение России”»{965}.

Дзержинский выяснил, что именно Гинч и предоставил германскому посольству в «…первый раз адреса и указания»{966}. Настаивая на своей правоте, «Гинч» напомнил, что по указанным им в первый раз адресам чекисты обнаружили контрреволюционные «воззвания»{967}, однако «почему-то дела» так и «не возбудили»{968}.