За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

переходу значительной части «бывших приверженцев Германии [… ] на сторону Антанты»{889}. Карл фон Ботмер в тот же день направил своему верховному главнокомандованию полученную информацию, совпадавшую в оценке германской «политики неопределенности»{890} и ее последствий с позицией самого германского майора. Ботмер также доложил, что выпады советской прессы против Германии усиливались, нередко звучали «угрозы в адрес нашей дипломатической миссии», более того – уже «поступали сигналы о готовящемся покушении на нашего посланника, который воспринимает всё это с большим самообладанием. Обстановка достаточно напряженная. Душно не только в воздухе, вся политическая атмосфера наэлектризована. Антанта и ее приверженцы работают лихорадочно…»{891}.

28 июня, как следует из свидетельских показаний Ф. Э. Дзержинского по делу об убийстве В. фон Мирбаха, Л. М. Карахан передал председателю ВЧК «новый материал, полученный им из германского посольства, о готовящихся заговорах»{892}. Конкретно сообщалось, «что в Москве против членов германского посольства и против представителей советской власти готовятся покушения и что можно одним ударом раскрыть все нити этого заговора»{893}. После столь многообещающей преамбулы шла совершенно фантастическая конкретика: «Необходимо только сегодня же, то есть 28 июня, вечером, в 9 часов ровно, послать верных людей (неподкупных) для обыска по Петровке, 19, кв. 35. Необходимо исследовать самым тщательным образом абсолютно всё находящееся в квартире: каждый клочок бумаги, книги, журналы и т. д. Если найдется что-либо шифрованное, необходимо доставить в посольство – там сейчас же расшифруют. Хозяин квартиры д-р И. И. Андриянов, у которого живет англичанин Ф. М. Уайбер{894} – главный организатор заговора». Я. Х. Петерс и М. Я. Лацис, которым Ф. Э. Дзержинский передал новый материал, направили «…в указанное место и время (точно) наряд товарищей, заслуживающих полного доверия, для обыска»{895}. Те задержали нескольких лиц, в том числе учителя английского языка Ф. М. Уайбера, у которого нашли в книге, лежавшей на столе, шесть зашифрованных листков. Уайбер на допросе, как водится, «…заявил, что он политикой не занимается и что не знает, каким путем попали в его книжку шифрованные листки, и что он сам недоумевает по этому поводу»{896}. Один из листков, начинающийся шифром, Л. М. Карахан передал членам германского посольства для расшифровки по имеющемуся у них ключу. Сотрудники посольства вернули советским представителям этот листок уже расшифрованным, а также приложили «самый ключ», что позволило Ф. Э. Дзержинскому, Л. М. Карахану и Я. Х. Петерсу расшифровать и другие листки. Ознакомившись с их содержанием, председатель ВЧК «…пришел к убеждению, что кто-то шантажирует и нас, и германское посольство и что, может быть, гражданин Уайбер – жертва этого шантажа»{897}.

Ф. Э. Дзержинский попросил Л. М. Карахана познакомить его «непосредственно с кем-либо из германского посольства»{898}. После этого заместитель наркома по иностранным делам организовал встречу председателя ВЧК с первым советником посольства Германии в Советской России доктором Куртом Рицлером и лейтенантом Л. Г. Мюллером. Ф. Э. Дзержинский, по его словам, «высказал им все свои сомнения и [его] почти [полную] уверенность, что кто-то их шантажирует»{899}. Курт Рицлер заверил, что его осведомители работали не за деньги. На это Дзержинский резонно заметил, что мотивы дезинформировать германское посольство могут быть политическими, направленными на отвлечение внимания ВЧК от настоящих заговорщиков.

Председатель ВЧК едва ли лукавил, когда писал 10 июля о том, что он «…опасался покушений на жизнь графа В. фон Мирбаха со стороны монархических контрреволюционеров, желающих добиться реставрации путем военной силы германского милитаризма, а также со стороны контрреволюционеров-савинковцев и агентов англо-французских банкиров»{900}. Ф. Э. Дзержинский прямо заявил в своих показаниях: «…я получил вполне достоверные сведения, что именно доктору К. Рицлеру сообщено, будто бы я смотрю сквозь пальцы на заговоры, направленные непосредственно против безопасности членов германского посольства, что, конечно, является выдумкой и клеветой»{901}. Феликс Эдмундович был более, чем уверен, что он имел дело с некой интригой{902}.

Однако вызывает сомнения следующее заявление Дзержинского: «Этим недоверием к себе я объяснил тот странный факт, связывающий мне руки в раскрытии заговорщиков или интриганов, что мне было сообщено об источнике сведений о готовящихся покушениях; этим недоверием, кем-то искусственно поддерживаемым, я объяснил и тот факт, что нам сразу не был прислан ключ к шифру, и что нужно было убеждать доктора Рицлера дать нам этот ключ к шифру заговорщиков, и что он предлагал первоначально весь материал найденный отправить в посольство. Очевидным для меня было, что это недоверие было возбуждено лицами, имеющими в этом какую-либо цель помешать мне раскрыть настоящих заговорщиков, о существовании которых на основании всех имеющихся у меня данных я не сомневался»{903}. На наш взгляд, в данном случае мотивация сотрудников германского посольства очевидна: своих информаторов приличные люди не сдают.

По словам Дзержинского, недоверие к нему со стороны сотрудников германского посольства связывало ему руки: «Результаты обыска, и содержание шифрованных листков, и сам способ шифрования (шифр детский – каждая буква имеет один только знак, слово отделяется от слова, употребление знаков препинания и т. д.), и неизвестность источника не давали мне никаких нитей для дальнейшего следствия. Опыт же мне показал, что неизвестным источникам, безнаказанным и не подлежащим проверке, доверять ни в коем случае нельзя. Кроме того, в данном случае нельзя было доверять тем более, что упоминаемая в шифрованном письме некая Бендерская (видимо, соучастница заговора) была, как мне и т. Карахану было сказано доктором Рицлером, одновременно и осведомительницей посольства, и было высказано со стороны доктора Рицлера пожелание не арестовывать ее немедленно, т. к. тогда она не сумеет узнавать больше и осведомлять о ходе заговора…»{904}. Феликс Эдмундович подчеркнул тот факт, что «…в расшифрованном в немецком посольстве первом листке фамилия “Бендерская” была заменена точками (…..)»{905}.

Председатель ВЧК попросил К. Рицлера уточнить у «…своего осведомителя: почему он настаивал на проведении обыска «ровно в 9 часов, не раньше и не позже, откуда он получил шифр, какое было назначение найденных шифрованных листков, кого он знает из заговорщиков и т. д.»{906}. Более того, через Л. М. Карахана Ф. Э. Дзержинский «потом» (точные даты председатель ВЧК не назвал) настаивал, чтобы его лично свели с осведомителями. Фамилию главного осведомителя Дзержинскому, естественно, не назвали, относительно Бендерской председателю ВЧК сообщили, что когда она пришла в посольство в первый раз, у нее нашли и отобрали револьвер. Примечательно, что, по данным Дзержинского, незадолго до обнаружения шифрованных листков Бендерская была «приведена» в ВЧК по какому-то малозначительному делу и была «сейчас же отпущена»{907} (следствие вел заведующий уголовным подотделом ВЧК Ицек Янкелевич Визнер{908}).

Надо признать, что агентов у германской миссии было немало, причем это один из тех случаев, когда профицит информации ничуть не лучше ее