За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

дабы в дальнейшем действовать без задержки по “сигналу”, о котором упоминается в протоколе [заседания ЦК ПЛСР] от 24 июня (обратите внимание на этот протокол, мы нему еще вернемся. – С.В.); при этом, по их словам, [Я.Г.] Блюмкин заблаговременно дал в питерские газеты сообщение о том, что в Петрограде скрылись из Москвы два белогвардейских конспиратора, из коих один барон имярек… подозреваемые, помимо всего, еще и в шпионаже в пользу Германии. Предполагалось, что заметка эта [… ] обязательно будет взята на учет немецким консульством. И действительно, когда “Барон” и Михаил явились в Петроград и вступили, осторожно, в связь с консульством – под теми самыми именами, которые были опубликованы в заметке, их “встретили”, как старых знакомых, и, став постепенно частыми посетителями консульства, они смогли довольно быстро установить все данные, необходимые им для выполнения акта. Всё это время они держали связь и с Петроградской чрезвычайной комиссией, опять-таки по рекомендации того же Блюмкина»{817}.

Во-первых, Михаил и «Барон» были агентами левого эсера Я. Г. Блюмкина – заведующего Отделением «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства»{818} Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК. По выражению С. Д. Мстиславского, Блюмкин отвечал за «контрразведку – как раз по германскому шпионажу»{819}. Добавим, что Яков Григорьевич использовал свое служебное положение в партийных целях. Приведенный фрагмент записи С. Д. Мстиславского, как минимум, ставит под сомнение утверждение А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «акция [6 июля] была спонтанной»{820} (утверждение А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого выглядит особо странно с учетом того историографического факта, что информация из воспоминаний С. Д. Мстиславского о Михаиле и «Бароне» была использована Л. М. Спириным в его брошюре «Крах одной авантюры»).

Во-вторых, приведенный С. Д. Мстиславским фрагмент сделанной 23 июля 1918 г. в столичной тюрьме записи Михаила и «Барона» свидетельствует о том, что они «не имели вестей от товарища Блюмкина»{821} задолго до событий 6–7 июля (в тексте Михаил и «Барон» использовали наречие «давно»{822}, причем из их записи и из воспоминаний Сергея Мстиславского складывается впечатление, что Яков Блюмкин дал поручение малолетним террористам еще до исторического заседания ЦК ПЛСР, которое состоялось 24 июня и на котором было принято решение о подготовке терактов в отношении германских представителей).

Не разделяя убеждения отдельных историков и публицистов в том, что Я. Г. Блюмкин действовал 6 июля 1918 г. по тайному приказу Л. Д. Троцкого, мы не можем не упомянуть данную версию, добавив, что вскоре после постановления Президиума ВЦИК от 16 мая 1919 г. «ввиду добровольной явки Я. Г. Блюмкина и данного им подробного объяснения обстоятельств убийства германского посла графа Мирбаха [… ] Я. Г. Блюмкина амнистировать» Яков Григорьевич вышел из Партии левых эсеров и вступил в РКП(б). В 1919–1920 гг. он выполнял отдельные задания военного командования на Украине, принимал участие в организации борьбы в тылу Деникина, был начальником штаба и временно исполняющим должность командира 79-й бригады 27-й Омской дивизии Южного фронта. В 1920–1921 гг. Блюмкин учился в Военной академии РККА, а после ее окончания служил в секретариате председателя Революционного военного совета Республики Л. Д. Троцкого{823}. Троцкий (1930) позднее писал в статье о Блюмкине, что Яков Григорьевич «…был со мною лично тесно связан работой в моем секретариате. Он подготовлял в частности один из моих военных томов»{824}. Именно в это время Блюмкин сделал последнюю в его жизни политическую ставку – на Троцкого. Если верить Льву Давидовичу (стоит ли?), Блюмкин говорил и председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому, и начальнику Иностранного отдела ОГПУ М. А. Трилиссеру, «…что симпатии его на стороне оппозиции, но что, разумеется, он готов, как и всякий оппозиционер, выполнять свою ответственную работу на службе Октябрьской революции. Менжинский и Трилиссер считали Блюмкина незаменимым, и это не было ошибкой. Они оставили его на работе, которую он выполнял, до конца»{825}.

В 1925 г. Блюмкин служил в органах государственной безопасности в Закавказье, затем работал в тех же органах в Монголии. В 1929 г. ОГПУ командировало Якова Григорьевича в Турцию. 16 апреля чекист встретился в Константинополе с Троцким, а затем поддерживал связь с опальным «создателем Красной армии» через сына Троцкого Льва Седова. Блюмкин заявил Троцкому, что передает себя «в его распоряжение»{826}, составил рекомендации по организации личной охраны Льва Давидовича. Кроме того, Блюмкин дал обещание собрать данные о деятельности Троцкого в годы Гражданской войны и согласился нелегально перевезти в СССР для активных участников оппозиции два его письма и литературу{827}. В одном из указанных документов Троцкого, информационном письме единомышленникам, говорилось то же, что в напечатанных статьях Льва Давидовича: «Репрессии сталинцев против нас еще не означают изменения классовой природы государства, а только подготовляют и облегчают такое изменение; наш путь по-прежнему остается путем реформы, а не революции; непримиримая борьба за свои взгляды должна быть рассчитана на долгий срок»{828}. Троцкий в статье «Блюмкин» уверял, что Яков Григорьевич вернулся в Советский Союз «по собственной инициативе в интересах той работы, которую выполнял»{829}. По возвращении в Страну Советов Блюмкин был арестован. По окончании следствия Судебная коллегия ОГПУ 3 ноября 1929 г. постановила расстрелять его «…за повторную измену делу пролетарской революции и советской власти и за измену революционной чекистской армии»{830}.

Спаситель В. И. Ленина в июльские дни 1918 г., полковник старой армии Иоаким Иоакимович Вацетис (Юкумс Вациетис), у которого аксиома о том, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, регулярно превращалась в теорему, оставил в одном из вариантов своих воспоминаний следующее свидетельство о событиях, связанных с Левоэсеровским мятежом: «Недели за три до восстания мной как начальником Латышской [стрелковой советской] дивизии[12] было замечено, что какая-то властная рука (курсив наш. – С.В.) старается очистить Москву от латышских частей, направляя их в разные провинциальные города якобы для восстановления советской власти»{831}. Уточняющие сведения содержатся в другом варианте воспоминаний Иоакима Иоакимовича: «В двадцатых числах июня было замечено нами (или латышами, или конкретно Вацетисом и его непосредственными подчиненными. – С.В.), что какая-то властная рука старается убрать из Москвы латышские стрелковые части, которые разбрасывались под видом командировки в распоряжение местных советов по отдаленным от Москвы провинциальным городам. 4-й латышский полк был взят из Кремля и отравлен на Восточный фронт. [… ] В Москве остался только 1-й и 3-й латышские полки, оба довольно слабого состава»{832}. Надо уточнить, что именно латыши были известны большевистским деятелям как «в высшей степени дисциплинированные» бойцы революции, «видавшие виды на Северном фронте и совершенно не признававшие опасности»{833}.

И. И. Вацетис заявил, что, его мнению, решения об отправке латышей