За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

– Этот пассаж просто не был включен в стенограмму. Бухарин, обращаясь к стенографистке, сказал: «То, что я дальше скажу (Анатолий Николаевич, процитировав своего собеседника, пояснил, что речь шла о готовности стрелять в вождя мировой революции. – С.В.), в стенограмму не заносите, это лишь для вашего сведения»{772}.

Имея честь в течение нескольких лет работать под непосредственным руководством А. Н. Пономарева, я должен отметить, что мне не известно ни одного случая необъективной подачи материала этим крупным специалистом по советской политической и экономической истории. Рассказу Анатолия Николаевича я верю абсолютно. Вопрос о степени объективности его собеседника остается открытым. В целом, по моим наблюдениям, вышедшие на свободу по итогам реабилитации людьми болтливыми не были. Во времена Н. С. Хрущева некоторые действительно могли «расслабиться» и наговорить лишнего – но только, как бы сказал В. И. Ленин, «в известной степени и до известного предела». И напротив, предметно представляя себе на основании ознакомления со многочисленными источниками (и прежде всего архивными) Н. И. Бухарина, по определению не способного к хранению каких-либо тайн, автор настоящей книги вполне допускает подобные рассказы бывшего вождя левых коммунистов, не оставившие «стенографических следов».

(В любом случае стоит ли удивляться, что в тридцатые годы Н. И. Бухарину «припомнили его “участие” в подготовке покушения на Ленина»?{773})

Появление второго источника стало следствием реакции бывших товарищей Бухарина по фракции на «саморазоблачительные» признания Николая Ивановича и на отклик на них со стороны двух главных претендентов на лидерство в РКП(б) – Григория Зиновьева и Иосифа Сталина. 20 декабря 1923 г. прочитавшие заявления Николая Бухарина, Григория Зиновьева и Иосифа Сталина бывшие левые коммунисты Григорий Пятаков, Карл Радек, Варвара Яковлева, Иннокентий Стуков, Вениамин Смирнов, Михаил Покровский, Евгений Преображенский и Владимир Максимовский направили в Истпарт, а в копии в Центральный комитет и Центральную Контрольную комиссию РКП(б) и редакцию газеты «Правда» письмо, в котором заявили: «С легкой руки т. Бухарина в партии распространяется легенда о переговорах левых коммунистов с левыми эсерами в 1918 г. относительно свержения и ареста т. Ленина и избрания нового Совета Народных Комиссаров. [… ] В виду того, что дело изображается (Бухариным, Зиновьевым и Сталиным. – С.В.) совершенно не так, как оно было на самом деле, в интересах восстановления исторической истины и в целях противодействия извращению истории нашей партии, мы, бывшие активные участники фракции левых коммунистов, считаем себя обязанными изложить те два совершенно незначительных инцидента, которые могли бы подать т. Бухарину, а за ним тт. Зиновьеву и Сталину мысль о якобы имевших место переговорах о свержении Совнаркома и об аресте т. Ленина»{774}. Само по себе это заявление было опасно для бывших левых коммунистов, поскольку всем читателям Центрального органа РКП(б) становилось понятно, что дело было, прямо говоря, довольно темное. Однако для нас это едва ли не самый достоверный источник о «теневой» стороне внутрипартийного кризиса эпохи Бреста.

Первый случай Г. Л. Пятаков и его товарищи по фракции описали следующим образом: в Таврическом дворце, во время заседания ВЦИК, когда В. И. Ленин делал доклад о Брестском мире, к Г. Л. Пятакову и Н. И. Бухарину подошел левый эсер Б. Д. Камков в ходе разговора, который не только не носил «характер каких-либо официальных переговоров», но «не имел даже характера предварительного делового взаимнонащупывающего разговора. Камков, между прочим, полушутя сказал: “Ну, что же Вы будет делать, если получите в партии большинство? Ведь Ленин уйдет и тогда нам с Вами придется составлять новый Совнарком. Я думаю, что председателем Совнаркома мы выберем тогда т. Пятакова”»{775}. Бывшие левые коммунисты, припомнив точные обстоятельства, заявили: «Разумеется, это не есть стенографическая запись слов Камкова, но они восстановлены в той мере, в какой вообще можно восстановить по памяти чужие слова, которым участники разговора и в момент разговора не придавали никакого серьезного значения. “Предложение” левых эсеров не только не было с негодованием отвергнуто, но оно вообще не отвергалось, т. к. не обсуждалось, ибо никакого предложения левых эсеров левым коммунистам не было»{776}. Совершенно очевидно, что доказательств сговора с левыми эсерами части большевистской верхушки за спиной основателя партии тут нет: Ленин действительно угрожал отставкой и даже в случае, если разговор не был шуточным, предложение решительно ни о чем не свидетельствовало. По вполне логичному замечанию авторов послания в Истпарт, «…в этом случае ни о каком аресте или свержении Совнаркома даже левыми эсерами не упоминалось»{777}.

Н. И. Бухарин позднее (1938), выступая в статусе обвиняемого на процессе, сделал уточнения в ходе «беседы» с государственным обвинителем А. Я. Вышинским:

«Бухарин. Говорилось в первый раз относительно задержания на 24 часа. Была такая формула, а во второй…

Вышинский. А если не сдастся Владимир Ильич?

Бухарин. Но Владимир Ильич, как вам известно, не вступал в вооруженную борьбу, он не был бретером.

Вышинский. Значит, вы рассчитывали, что Владимир Ильич, когда вы придете его арестовывать, сопротивляться не будет?

Бухарин. Видите ли, я могу сослаться на другого человека. Когда “левые” эсеры арестовали Дзержинского, он тоже не оказал вооруженного сопротивления.

Вышинский. Это зависит каждый раз от конкретной обстановки. Значит, в данном случае, вы не рассчитывали на сопротивление?

Бухарин. Нет»{778}.

Второй случай, который припомнили бывшие левые коммунисты, имел место «уже после заключения Брестского мира», когда Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов и С. В. Косиор «уехали на Украину»{779}. К. Б. Радек зашел к наркому почт и телеграфов РСФСР, члену ЦК ПЛСР П. П. Прошьяну для отправки по радио одной из резолюций левых коммунистов, и последний сказал ему, «смеясь»: «“Все Вы резолюции пишете. Не проще было бы арестовать на сутки Ленина, объявить войну немцам и после этого снова единодушно избрать т. Ленина председателем Совнаркома”. Прошьян тогда говорил, что, разумеется, Ленин как революционер, будучи поставлен в необходимость защищаться от наступающих немцев, всячески ругал вас и нас (вас – левых коммунистов), тем не менее лучше кого бы то ни было поведет оборонительную войну. Опять-таки это “предложение” не только не было левыми коммунистами отвергнуто, но оно также не обсуждалось, как совершенно анекдотическая и смехотворная фантазия Прошьяна. Любопытно отметить, что еще в 1918 г., до восстания левых эсеров (здесь ошибка: П. П. Прошьян умер позднее. – С.В.), когда после смерти Прошьяна т. Ленин писал о последнем некролог, т. Радек рассказывал об этом случае т. Ленину и последний хохотал по поводу такого “плана”»{780}.

Хохотать, надо сказать, было не над чем. Большевики могли сколько угодно делать вид, что они презирают дипломатические нормы, однако изолировать главу правительства на день, провести политический курс, идущий вразрез с его взглядами, и вернуть на место означало бы убить Ленина как политика. Видные большевистские деятели этого что, не понимали?