Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

Тот вскинул на меня оторопелый взгляд, и я понимаю, что Феодот действительно заигрался. Азарт спора вместе с той крестьянской жилкой, что пряталась где-то в глубине солдатской души, заставили его на миг позабыть о том, для чего он здесь.

Мой суровый взгляд мгновенно вернул его мозги в реальность, и на меня уставились ошарашенно-непонимающие глаза — дескать, как же я так⁈

К счастью для Феодота, Саргон в искренность его возмущений поверил и терять клиентов не захотел.

— Эй, ты чего такой горячий! — закричал он вслед Феодоту. — Зачем уходишь⁈ Давай поговорим!

Без слов даю Феодоту понять: иди и договорись уж! Тот только было развернулся обратно, как в этот момент на крыльцо дома вышел человек.

Прохожусь по его лицу случайным взглядом, и в памяти автоматически всплывает тот, уже бесконечно далекий, день в саду председателя ареопага Пергама. Кривя рот, Деметрий выкрикивает что-то обидное в адрес Барсины, а рядом с ним кучкуется стайка парней. Один из них, справа от Деметрия, только сильно повзрослевший, сейчас стоит на ступенях пандекеи.

Воспоминание мгновенно накладывается на недавние слова горбуна об Акретионе.

«…он был лучшим другом Деметрия!»

На автомате сознание складывает дважды два, и у меня уже нет сомнений: передо мной именно Акретион. Обрадоваться открытию не успеваю, потому что вижу: он меня тоже узнал, а значит, всей нашей конспирации пришел конец. Таиться дольше уже бессмысленно, и теперь все решает, кто быстрее среагирует на ситуацию.

Не спуская глаз, слежу за противником и медленно, словно опасаясь спугнуть резким движением, переношу ногу через спину осла. Акретион тоже делает вид, что ничего необычного не случилось, и не торопясь разворачивается обратно. Его спина скрывается в тени дверного проема, и я тут же срываюсь на бег.

— За мной! — ору уже на ходу, несясь ко входу в здание.

Прямо передо мной стремительно вырастает входная арка и чернеющая глубина коридора. Врываюсь туда и сразу же натыкаюсь на бородатого мужика. Его рука оканчивается зажатым ножом, а узкое лезвие летит прямо в мой левый бок. Выработанный годами тренировок инстинкт отбрасывает тело к стене, и кинжал, промахнувшись, вспарывает лишь ткань хитона. Заросший щетиной подбородок почти у моего лица, и мой локоть с разворота врезается в него. Хрустит челюсть, и здоровяк отваливается к противоположной стене.

Арета уже здесь, и её крик направляет бойцов Феодота:

— Справа по коридору, самая дальняя дверь!

Грохоча сандалиями по камню, все бегут туда, но я успеваю схватить Феодота за руку:

— Двоих к чёрному ходу и к окну!

Не дожидаясь ответа, бросаюсь вслед за бегущими. Пролетаю с десяток шагов и врываюсь в комнату. Тут настоящая бойня! На маленьком пространстве режутся насмерть с десяток опытных бойцов, и я с тоской понимаю, что в такой ситуации взять хоть кого-нибудь живьём можно не рассчитывать.

Мой взгляд пытается отыскать в этой свалке Акретиона и находит его сидящим у противоположной стены. Тот зажимает рану в животе, и, судя по луже крови под ним, явно уже не жилец.

— А чёрт! — рычу в голос и, засадив рукоятью меча в голову ближайшего противника, прорываюсь к раненому Акретиону.

Схватка уже заканчивается. Нас вдвое больше, и последний из «сирийцев», получив сразу три удара с разных сторон, валится на земляной пол.

Акретион ещё жив, и, присев рядом, я резко разворачиваю его окровавленное лицо на себя. Мои глаза встречают тускнеющий взгляд, и, не тратя ускользающие мгновения, я буквально вонзаю в него главный вопрос:

— Ты убил её⁈

Мы оба понимаем, о ком я говорю, и ответ не заставляет себя ждать.

— Я! — тускнеющие зрачки вспыхнули вызовом. — Она предала меня, предала своего отца, своего брата!

Понимая, что умирает, Акретион заговорил быстрее, лихорадочно торопясь высказаться.

— Я был там, на ферме Рималы, когда ты, идиот, привез её туда. Сын хозяев погиб в долине Габиены, служа Антигону, а ты… — Он попытался усмехнуться, но у него не получилось. — Ты даже не удосужился это выяснить. Она должна была убить тебя и бежать со мной. В отместку за отца, за брата…!

Подавившись кровью, Акретион тяжело задышал, и в уголке его рта появилась кровавая пена. Его речь стала совсем отрывиста и бессвязна.

— … сказала, что больше не любит меня! Я ради неё… Я потерял всё, а она! Дурак Римала хотел мне помешать! — На миг затихнув, он всё же собрался и вновь лихорадочно зашептал: — Она хотела меня бросить! Захотела остаться…

С трудом приподняв голову, он уставился мне прямо в глаза.

— С тобой! — Из последних сил Акретион попытался плюнуть мне в лицо, но не смог и зарычал от бессилия. — Будь ты проклят! Это ты убил её! Это ты убил их всех! Будь ты…!

Его тело дернулось в конвульсии и вытянулось в смертельной судороге, оставив на лице лишь жутковатую маску ненависти.

Понимая, что это всё и больше я ничего не услышу, отпускаю голову Акретиона. Слышу противный стук затылка о каменный пол, но продолжаю неподвижно сидеть у тела покойника.

В моей душе пустота. Я столько раз представлял себе этот момент, когда наконец доберусь до убийцы, и вот он наступил. Олимпийские боги, как всегда, посмеялись над страстями смертных. Я вроде бы получил то, о чём мечтал, но ничего, кроме злости на самого себя, не чувствую.

«Я сам привёл её в руки убийцы!» — надрывно звучит собственный голос у меня в сознании, бередя уже почти зажившую рану.

Полубредовые признания умирающего всколыхнули былые чувства, и ощущение потери вновь резануло так, будто всё случилось лишь вчера. Только теперь к боли потери добавилось ещё и осознание собственной глупости.

«Он прав, — мой взгляд упал на лицо трупа, — она погибла из-за меня. Если бы я так не старался сгладить углы, угодить всем — и жене, и Барсине. Если бы я поступил по-царски, то Далина была бы сейчас жива!»

Даже в такую минуту мой аналитический склад ума не смог остаться в стороне и с ледяным цинизмом вставил свои пять копеек.

«Она, может, и была бы жива, а вот ты, наверняка, нет! Ведь заговорщики рассчитывали как раз на это. Ты заберёшь Далину в наложницы, возьмёшь её силой, а она в отместку убьёт тебя».

Мысль о заговорщиках щёлкнула в голове напоминанием, что опасность никуда не исчезла и, как бы ни было сейчас тяжело на душе, у меня нет времени на рефлексию и душевные муки.

«Что толку страдать от того, чего никак уже не исправишь!» — эта мысль помогает собраться и взглянуть на покойника