Висконти. История и миф. Красота и смерть - Андрей Степанович Плахов

Висконтиевская валькирия не бросится за своим любимым в огонь, преграждающий и открывающий вход в Валгаллу. И Зигфрид-Мартин не последует за матерью в царство мертвых. Он останется на земле, чтобы сотворить здесь еще много зла. Оружейный завод, ощетинившийся дымовыми трубами, раскаленные докрасна доменные печи, а за ними печи Освенцима — вот финал вагнеровского мифа.

Я опять возвращаюсь к странному эффекту, который произвел на меня в свое время цвет в «Гибели богов». Сейчас, сквозь замогильный колорит лунного царства, я отчетливо вижу, что это цвет огненного кольца Валгаллы.

«Гибель богов». 1969

ВЕРА ШИТОВА, ИННА СОЛОВЬЕВА. «ГИБЕЛЬ БОГОВ»

ФРАГМЕНТ № 1

Приемыш и выкормыш буржуазии в пору ее кризиса, основной состав ударных сил нацистской партии, штурмовых отрядов, по крови принадлежал не ей: был плотью от плоти и костью от кости разоренных, извращенных низов разбитой в войне и ввергнутой в кризис страны. Он вобрал в себя горючие, гремучие газы обыденности — ужасной обыденности жизни миллионов людей. За ним многолетнее развратительное изнурение безработицы. Нищий запах суррогатного кофе, травянистых дешевых сигарет, заношенных единственных пиджаков, которые преют на плечах в очереди к бирже труда, запах светильного газа, которым нельзя даже отравиться вместе семьею, потому что нет пфеннинга, чтобы включить этот самый газ. За ним вздутые животы беременных женщин, проклинающих запрещение абортов, жалкие скрюченные ножки детей-рахитиков, за ним взгляд снизу, с уровня колен прохожих, взгляд безногих тридцатилетних инвалидов, скрип колес их тележек и стук деревянных утюжков, которыми они отталкиваются. За ним тощие, в синеватых жилках бедра проституток, крашеные губы мальчишек, конкуренция сутенеров…

За ним человек, сидящий напротив тебя в пивной, поставивший тебе кружку — хотя денег у него, кажется, не больше, чем у тебя, и хмелеет он на пустой желудок так же легко. И несвязная ярость его монологов, в которых спутано все — плутократы, жиды, Саар, французы, плохое пиво, Германия превыше всего, квартирная плата, потерянные колонии… Он говорит то, что говорят все, теми же словами, на том же площадном диалекте, но все это насыщается каким-то диким, заразительным электричеством. Прямо хоть сейчас вставай, опрокидывай столик, врежь в зубы вот тому — чернявому, гладкому, вежливому в магазинчике напротив. Давай, приятель, не робей! Только не в одиночку, а то тебя сгребет первый же шуцман…

Только не в одиночку — одиночество кончается. Одиночество в бесконечной очереди в ночлежку, за благотворительным супом или к окошечку отдела найма, где таких, как ты, были тысячи и каждый чувствовал отпихивающий, острый, ненавидящий локоть другого. А вот этот твой воспаленный, за душу хватающий собеседник берется вернуть тебе другое, настоящее чувство локтя — в товарищеской гурьбе, а потом и в боевом строю, с целью, под флагом, с песней. Так будет, и так будет скоро, а пока можно получить бесплатно рубашку, бриджи и портупею и талончик на обед…

Человек с тротуара, человек из дымной пивной становился человеком из казармы штурмовиков… Если бы, к примеру, Тальмана — добросовестного, образованного, элегантного, пропитанного чувством собственного достоинства — приволокли бы сюда, его бы, наверное, замучили и забили до смерти, но перед тем заставили бы до изнеможения, до обморока прыгать, кукарекая, на одной ноге, пластаться лягушкой и вылизывать стульчаки… Среди штурмовиков не очень-то часто попадались садисты — индивидуалисты и интеллектуалы; тут действовал закон хулиганствующей веселящейся компании, которая позволит себе то, что ни один из ее участников в отдельности не захочет…

…Статистика партийной канцелярии не имела ясности, сколько же у нее человек под ружьем — вчера было полтора миллиона, сегодня вроде бы меньше, что будет завтра? Люди Рема, побратима Гитлера, люди «романтического периода» нацизма были не вполне подотчетны и не вполне управляемы. Запомнился случай, когда в ночь на 30 марта 1930 года Геббельс вызывал на помощь против штурмовиков полицию.

ВЕРА ШИТОВА, ИННА СОЛОВЬЕВА. «ГИБЕЛЬ БОГОВ»

ФРАГМЕНТ № 2

…Говор ветеранов, толщина их выпущенного на волю брюха (жившие впроголодь всегда быстро наедают животы), вульгарные шуточки про шлюх и про задницы, хвастливость балагурства и угроз в пространство — все звучит шутовскими дудками и погудками. Благодушество этих солдатских отпускных идиллий, этих катаний на лодках в майках и трусах — есть благодушество демонстративное, программное, внутри себя агрессивное. Штурмовики уже чувствуют, знают, как их легонько, но упорно отодвигают в сторону, как собираются заново навощить затоптанные их простецкими сапогами паркеты партийных и государственных канцелярий. И вот с неким угрожающим уверенным весельем они собрались тут погулять босиком по родной земле…

Пахнет порохом забав, балаганных и воинственных: в тире хохочут, пристреливаются, убивают фанерного врага. Пахнет пивным хмелем; кружит, срывает юбки, бесстыдствует карнавал. И вся толпа, весь городок, как подобает в час карнавала, дудит, подпевает, слитно подплясывает.

…Шарики, блестки, выкрашенные в разные цвета лампочки иллюминации, их пестрое мигание. Скерцо. — В музыкальном искусстве XX века скерцо, бывшее когда-то в симфонической форме частью — роздыхом, частью — шуткой, полной искреннего веселья, — было как бы захвачено, оккупировано злым началом. У Малера, столь любимого Висконти, у Прокофьева, Шостаковича, Стравинского скерцо оборачиваются шутовскими и дьявольскими хороводами, ликующими шествиями зла, шествиями хохочущего, выставляющего себя напоказ безобразия. Они подхватывают благородные, полные значения темы, выворачивают их наизнанку и позорят, заставляя кружиться и кривляться. Так беснуется скерцо в «Гибели богов». Так над озером Висзее, перекрывая женский визг и скрип уключин, толстяк в панамке орет арию из «Тристана и Изольды». Так мозгляк в заблеванном мундире скандирует тут двустишие Шиллера: «Природа не сотворила меня пастырем овец. Я должен вечно преследовать бегущую цель и поистине радуюсь жизни, лишь снова и снова покоряя ее себе…» Бесстыжая фарандола отборных наложников в женских корсетах, с фальшивыми грудями, в бусах и с горжетками на спортивных литых плечах — это истинный содом, безобразный и преступный.

Содому дано тут пьяное прозрение своей обреченности… Мужчины останутся одни. Как были, в бабьем белье и в мундирах нараспашку, они поют своего «Хорста Весселя» медленно, грозно, мрачно. Так может петь экипаж корабля, идущего ко дну. Это «романтический» почвенный фашизм умирает под своим флагом. Потом ветераны и их мальчики разойдутся по номерам деревенского отеля. Приблизится серый, пепельный рассвет 30 июня 1934 года, с далеким-далеким рокотом моторов, который уже слышат и молча слушают двое