Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед

девушкой, точка, это тот, кто я есть. Я очень злой человек, когда со мной поступают неправильно». Паттерсон спросила его, питает ли его месть, является ли она его главным мотиватором. «Да», – ответил он, не задумываясь.

Баланс в этой его идее о источниках его искусства является ключом к нему. Это были конфликты с двумя женщинами в его жизни, как минимум не в меньшем количестве, чем с другими МС, которые стали считаться испытательными полигонами для его уникального проявления гнева. Это были эти личные склоки в тесных квартирах и трейлерных домах, когда казалось невозможным, что кто-то в мире когда-нибудь узнает о них, которые теперь проигрывались в смехотворных масштабах, в песнях, продававшихся мультимиллионными тиражами, и судебных делах. Неудивительно, что женоненавистничество струилось в венах стольких этих песен.

Но в будущем ждала еще одна возможная расплата от реального мира за выливание этих чувств на кассету. Она касалась одной представительницы женского пола, которую он никогда не критиковал, – его дочери. Пропасть между ней и ее матерью в его голове отражена в начале «Kim»: «[к Хейли] Baby, you’re so precious / Daddy’s so proud of you (Малышка, ты мое сокровище / Папочка так тобой гордится) / [к Ким] Sit down, bitch / You move again I’ll beat the shit out of you! (Сядь, сука / Еще раз пошевелишься, и я выбью из тебя все дерьмо!)» Мысль о том, какой потенциальный вред он мог нанести своему ребенку, несмотря на его любовь к нему, из-за такой ненависти к его матери, выраженной настолько жестоко, кажется, никогда не приходила ему в голову, даже после того, как его любви со школы пришлось зашивать запястья.

Положительной стороной для тех, кто слышал такую иррациональную ненависть любовника на записи, было то, что, как и во всех его лучших работах, такого нельзя было найти в более осторожных источниках. «Я вам гарантирую, многие люди проходят через такое дерьмо в отношениях, – рассказал он “Detroit Free Press”. – Со своими девушками, со своими парнями. Думаю, многие люди чувствуют то, о чем я на самом деле говорю».

Но для него самого, его матери, жены и ребенка жгучие признания и нападения на его альбомах теперь приносили только разрушения. «Это дерьмовая сторона, – признался он “The Face”. – Я ведь сделал это для того, чтобы быть семьей для Ким и Хейли и вырастить свою дочь правильно, а не вырезать ее из своей жизни, как сделал мой отец. А получается так, будто весь этот успех все делает наоборот». На момент в записи он выглядит уязвимым, испуганно озадаченным, будто это, наконец, начало доходить до него – цена его успеха, построенного на противостоянии. «Моя семья рушится».

Его личная жизнь и брак разрушались, его работа начала больше походить на испытание, законодательство окружало его, и его дочь была единственным, что, казалось, еще удерживало его на плаву. В интервью ее упоминание могло вызвать скрытую уязвимость The Marshall Mathers LP и его последующих действий. «Я слушаю все, что слушает моя дочь, и смотрю все, то она смотрит, – рассказал он “Hip-Hop Connection”. – Хейли слушает оба моих альбома, и они ей нравятся. Иногда она говорит: “Папочка, включи эту песню”. Но она умная малышка, и если она слышит плохие слова, то знает, что нельзя их повторять».

Эминем, казалось, был идеальным ответственным родителем для своих фанатов. Где бы он ни был, он восхищался ее характером, ее словарным запасом с таким щенячьим восторгом, который заметно контрастировал с любой другой стороной его агрессивного публичного образа. «Когда она вырастет, у нее будет все, – рассказал он “NME”. – Она сможет поступить в колледж и стать кем-то, кем не смог я. А если она никогда не сможет добиться чего-то, не дай Бог – я хочу, чтобы она занималась чем-то, была моделью, делала музыку, была доктором, что угодно, – у меня будут припасены для нее все эти деньги. Теперь все ради нее. Мы существуем, чтобы размножаться. И я это сделал. Так что теперь моя жизнь принадлежит ей».

Это была одна вещь, с которой они с Ким все еще оба могли согласиться. Итак, 14 сентября ради Хейли они объявили, что попробуют снова наладить их брак.

Тем временем август принес подходящий творческий ответ Эминема его проблемам. Видео ко второму синглу с The Marshall Mathers LP «The Way I Am», которое вскоре дало ему уже ожидаемое для него первое место на MTV, сработало как задумчивое, связанное объяснение состояния его сознания. Хотя изначально песня была написана в ответ на давление со стороны Interscope написать хит, как «My Name Is», стихи как обычно перескакивали ко всем поводам для беспокойства, сжимающим его голову: толпящиеся вокруг него фанаты, внимание СМИ, лицемерие на тему Колумбайна и судебные иски.

В единственном треке на Marshall Mathers, который он собрал практически без посторонней помощи, чувство клаустрофобии было построено из зловещей зацикленной мелодии пианино, за которую Эминем зацепил свой хриплый, поспешный рэп, не позволяя отмахнуться от его настроения. Видео усилило эту атмосферу и, бесконечно проигрываемое на MTV каждый день весь август, пока Ким и Хейли были оторваны от него, выглядело как признание загнанного в угол человека.

Снятое как ряд затемненных и солнечных сцен, перемежающихся так быстро, что кажется, будто экран мерцает, визуальный бит напоминал беспорядочное сердцебиение. Три образа его звезды, казалось, все были рядом. Это точно был Слим Шейди, стоящий на карнизе окна небоскреба ночью, на которого глазела любопытная толпа, кричащий на нее, как Кинг Конг. Другой был похож на Эминема, сидящего в темной комнате с Мэрилином Мэнсоном за его спиной, бесстрашно вскрывающего ложь о «Колумбайне». Но персонаж, который на самом деле был показан на экране в первый раз, был Маршалл Мэтерс. Мы видим его в кафе с Ким (сыгранной актрисой) и Хейли, выбирающего место под солнцем, чтобы дать их дочери напиток, обычная пара – никаких ссор и убийств. И мы видим предполагаемого фаната, садящегося к ним, будто так и должно быть, и других, слетающихся как саранча, когда Маршалл оставляет автограф. В его взгляде читаются чувства уязвимости и разоблачения. Позднее, когда проигрываются сцены проявления неуважения («But I can’t take a SHIT in the bathroom / Without someone standin’ by it» («Я не могу даже ПОСРАТЬ в туалете / Без кого-то, стоящего за дверью»)), его взгляд выглядит мертвым, не сопротивляющимся тому, что навязывают ему, но бесчувственно принимающим это. Слим бушует, как и он начинал в реальной жизни: «No patience is in me if you offend me I’m liftin’ you ten feet… Go call you