Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

им листок и с лицевой его стороны, и с изнанки, и во всех его изгибах и в легких извитиях его длинного заостренного конца. Чтобы быть верну природе, он должен был отказаться и от ювелирных приемов византийской перегородчатой эмали, и от каллиграфических очерков киноварного узорочья русского тератологического орнамента и изыскивал чисто живописные средства для передачи своих воззрений на природу. Оттого его украшения не блестят ни золотом, ни ярким колоритом, и не бросаются в глаза роскошью и затейливостью убранства. Они рассчитаны на удовлетворение уже новых требований эстетического вкуса, который в искусстве ищет природы и оценивает художественное ее воспроизведение в наиболее точном подражании ее формам. В этих же видах мастер отказывает себе в традиционных пособиях архитектурных форм рамки, столбика, базиса, капители, арки и т. п.; он не выводит при помощи этих форм самой фигуры букв, а бросает легкую ветку с листом и стеблем или гирлянду, которая, вырезываясь на белом поле бумаге, сама за себя должна говорить, означая ту или другую букву алфавита. Что касается до заставок, то, как увидим ниже, они даже сильно пострадали по отсутствию в них всякого архитектонического строя. Вообще у мастера господствует только принцип живописный, без всякого пособия форм архитектурных.

183. Буква М, л. 117 об.

7. Этот новый творческий дух натурализма, впервые проявившийся в славяно-русском рукописном орнаменте, не мог в одинаковой степени удовлетворительно выразиться во всех своих художественных попытках. Мастер успел совладеть только с очень немногими формами растительной природы, и потому мог удержаться в пределах натурализма только тогда, когда воспроизводил каждую из них в отдельности. Но так как орнамент в заглавных буквах и заставках подчиняется особым специальным требованиям художественной архитектоники в размещении и соединении подробностей, то, чтобы удовлетворить эти требования, мастер, при очень ограниченном числе выработанных им натуралистических форм, должен был встречать непреоборимые затруднения, состоявшие в том, как бы разрешить все предстоявшие ему задачи в построении изящного орнамента только при посредстве этого слишком малого запаса новых форм, и притом никоим образом не прибегая к старой рутине традиционных сочетаний орнаментов, византийского и предшествовавшего славяно-русского. Впрочем, иногда эти трудности мастер блистательно побеждает, и тогда орнамент его поражает замечательным изяществом; но очень часто художник изнемогает в тщетных усилиях и прибегает к безобразному искажению тех же натуралистических форм, уродуя их настоящую фигуру или же неестественно их сочетая. Следующее за сим рассмотрение заглавных букв и заставок в отдельности должно выяснить сильные и слабые стороны этого нового в наших рукописях стиля. Все лучшее оказалось только в буквах; заставки же представляют одни неудачи новых попыток.

184. Заставка, л. 153

8. Уже самая фигура каждой из букв алфавита давала общий рисунок ее орнаменту и, вместе с тем, разнообразие, смотря по разнообразному начертанию каждой. Эту зависимость от каллиграфии до осязательности наглядно обозначил орнаментист тем, что усвоил себе из крупного почерка рукописи, как сказано выше, тонкую линию с перемычками, которою постоянно и пользуется в компоновке орнаментов, за весьма немногими исключениями. Без всякого сомнения, он с большею бы безукоризненностью достиг своей цели, если бы был не столько смел в своих замыслах и при бедности живописного материала не покушался бы на разнообразие вариаций в украшении одной и той же буквы, а ограничился бы самым малым числом рисунков для каждой буквы. Для примера укажу на некоторые из особенно изящных букв, в алфавитном порядке, как они изданы в снимках: Б лл. 61 (рис. 173) и 104; В лл. 41 об. (рис. 174), 42 об. и 115 об.; Г лл. 42, 42 об., 43 об., 44, 114 (см. выше, рис. 172) и 147; Ж л. 112 об.; I лл. 45 (рис. 175), 70, 121 об. и 146 об.; К лл. 107 (рис. 176) и 139 об.; П лл. 52, 59 об. и 65; О лл. 49 и 84 (рис. 177); Ѿ л. 72 об.; Р лл. 64 об. и 135 об.; С лл. 56 об. и 91 (рис. 178); Т л. 136 об., и X лл. 150 об. (рис. 179) и 152 об. Сверх того – в снимках с целых страниц: Р лл. 44 об. и 99 об., снимки 35 и 39; I л. 98, сн. 38, и С л. 63 об. (см. выше, рис. 160), сп. 36. Орнамент оказывался неудачным всякий раз, как мастер искажал принятые им натуральные формы, или когда он растягивал и расширял лист, свертывая его чашкою или корзинкою без всякой симметрии, как например в Б л. 69 об. (рис. 180), Д л. 89; или разрывал его, в виде тряпки с дырою посреди, как в Р л. 78 об. (рис. 181), Т л. 68 об.; или когда в одной и той же букве соединял такой рваный лист с бесформенною корзинкою, и такой орнамент, несмотря на натуральную рельефность частей, в целом представлял невзрачную фантастическую фигуру, как (рис. 182) в В л. 79 об.

185. Заставка, л. 87

186. Заставка, л. 41

Кроме того, мастер не всегда удачно умел сочетать вместе принятые им натуральные формы, именно листок с пучками травы или тычинок и завитков с шипочками. Особенно неудачно помещал он эти пучки на листах, как например, в М лл. 110 и 117 об. (рис. 183), О л. 52 об., П л. 104 об., Р л. 61 об. Располагай мастер некоторым запасом разных форм цветка с веткою, ему бы не пришлось так насиловать и искажать природу в тех немногих экземплярах листвы и травы, которыми он ограничился. При беглом обозрении эта смесь изящных фигур, поражающих своею натуральностью и красотою, с какими-то уродливыми формами, будто недоносками или эмбрионами, как в рисунках микроскопических наблюдений анатомии животных и растений, – эта смесь безукоризненно прекрасного с безобразным, по своей новости и беспримерной у нас в старину оригинальности, производит с первого разу изумление и недоумение, и при всех наших сведениях в истории славяно-русского орнамента приходится отказаться от разгадки происхождения и смысла этой небывалой новизны. Только подробный анализ форм и их более или менее удачное приспособление к фигурам разных букв дало нам возможность ориентироваться в этой смеси прекрасного и безобразного и усмотреть в ней целый ряд артистических попыток мастера, который, пробуя свои силы, с большими затруднениями достигал предполагаемой им цели – создать натуралистический орнамент. Этот принцип, воодушевлявший его творчество, должен был дать нам мерило для критики его оригинальных созданий. Опыт такой критики можно было сделать только над украшениями