Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

187. Буква Б, л. 41

9. Теперь обращаемся к заставкам. Если бы мастер не обнаружил своего высокого таланта в заглавных буквах, или если бы от его работ остались одни только заставки, то, судя по этим последним, мы должны бы были составить себе вовсе не лестное понятие о его бессильных попытках в натурализме, приведших к результатам самым неудовлетворительным. Все недостатки в украшении заставок подводятся к двум пунктам: к подробностям, составляющим их содержание, и к сочетанию этих подробностей в одно целое. В первом отношении оказывается, что мастер, как нарочно, наполнял свои заставки преимущественно теми неудачными, искаженными формами, которые, как замечено выше, были причиною безобразия в орнаментации и многих букв. Чтобы занять большее пространство, он предпочел широкие листы, разбухшие, свернутые в форме корзинки или распластанные, разодранные, иногда имеющие вид попорченных под прессом лепестков цветка, когда они раскрашены у него разными красками, как (рис. 185) на л. 87, в снимке 37. Более удачен подбор листвы с травою в заставке (см. выше, рис. 167) на л. 129, в снимке 41, но и тут примешались два листа уродливые. Во-вторых, что касается сочетания подробностей в одно целое, то мастер, лишенный поддержки алфавита, которым он до известной степени руководился в буквах заглавных, предоставлен был самому себе в архитектонике заставок и оказался вполне беспомощен. Когда он принимался за сочинение заставки, видимо, не имел он в своем воображении ничего определенного и цельного, что должно иметь свои определенные границы, очеркнутые рамкою; потому он оставил иные заставки вовсе без рамок, как на лл. 129 и 149 (см. выше, рис. 167 и 169), в снимках 41 и 43; из них некоторые, как замечено выше, случайно очерчены уже потом киноварными линиями, как на лл. 101 и 153 (рис. 184), в снимке 40 и с л. 153. С видимым расчетом на симметрию и единство в целом, представляются заставки в рамках на лл. 41 и 87, в снимках 34 и 37; но в первой (см. рис. 186) единство зависит только от помещения человеческой фигуры посреди набросанных в беспорядке листов, и только (рис. 185) во второй заставке мастер догадался сгруппировать листву в букет, но выбрал для нее самые неудачные экземпляры. Обе рамки четырехугольные, массивной работы, вроде тех, какие бывают для картин. Одна из них по черному фону украшена, согласно принятой в рукописи орнаментации, желтыми пучками травы, другая – по синему фону, будто по мрамору с белыми жилками, тоже в стиле прочих украшений, убрана внизу белыми веточками, сплетенными в гирлянду; эту синюю рамку окружает другая, черная с желтыми крапинами и пятнами, на манер тоже мрамора. Хотя обе они тяжелы и неуклюжи, но существенно отличаются от общепринятых в нашей рукописной орнаментации тем же натурализмом, который господствует во всей рукописи.

10. Только дважды сделал мастер отступление от усвоенного им орнамента из трав и допустил изображение человеческой фигуры, именно (рис. 186) на л. 41, в снимке 34, в упомянутой выше заставке и в соответствующей ей (рис. 187) заглавной букве Б. В Описании троицких рукописей первая фигура названа Соломоном, а вторая – Давидом. Обе эти фигуры, как и две другие во второй половине рукописи, о которых будет сказано в своем месте, отличаются своим иконописным и живописным стилем от фантастических сплетений с обезображенными человеческими фигурами в орнаменте тератологическом. Что касается до особенностей в типе Давида, состоящих в венце на образец шишака и в отсутствии сияния, или нимба, то эти особенности его типа встречаются и в других позднейших памятниках русской старины[125]. Соломон, тоже без сияния, отличается от Давида отсутствием бороды и колпаком на голове. Кроме того, сверх подира[126] на нем верхнее деяние с рукавами, которые короче и шире, чем обыкновенно у нас в старину принято.

11. По общему распределению и по подробностям, состоящим из листвы, окружающей человеческую фигуру, эта заставка принадлежит к одному стилю с заставкою, которою начинается знаменитая геннадиевская Библия 1499 года, хранящаяся в Синодальной библиотеке[127]. Но троицкая представляет только одни разрозненные элементы, даже разбросанные как ни попадя, с намеренными искажениями формы листов, для пестроты раскрашенных разными красками, между которыми на одном из них, будто на копне, сидит человеческая фигура. Напротив того, заставка геннадиевской Библии имеет вид как бы цельной картины. «По золотому фону из одного корня идут четыре ветви зеленого куста: две крайние широко раскидываются по обе стороны с своими цветами и листвою, а две средние образуют овал, в котором на седалище восседает Моисей перед столом и пишет книгу. При корне этого куста изображена какая-то красная масса, которая в виде пламени расходится красными же лучами, подернутыми по концам серебром, будто языки пламени: подробность, может быть, намекающая на неопалимую купину»[128]. То, что в троицкой заставке остановилось только в смутных, невыясненных зачатках, то при других, более благоприятных условиях, но с меньшею смелостью в попытках к натурализму, дало более прочные результаты, оправдавшиеся живучестью в их последующем развитии.

Итак, из всего сказанного явствует, что в украшениях первой половины описываемой мной рукописи XV в. повеяло таким новым духом, о котором до тех пор в нашей старине и намека не бывало, да и потом не осталось от него никакого следа. Это было явление исключительное, стоящее особняком от проторенной дороги общаго течения. Непосредственно ли из натуры черпал орнаментист свои сюжеты, или, по обычаю наших старинных мастеров, он перелистывал западные инкунабулы с так называемыми кунштами, и какой-нибудь лицевой гербарий или лечебник надоумил его воспользоваться для рукописного орнамента новыми, более натуральными формами растительного царства, во всяком случае, в его работе нельзя не признать самостоятельной личности, которая в длинном ряде попыток пробует свои силы на новом, дотоле неизведанном поприще. Может быть, не он один в то время пролагал себе новую дорогу, и немудрено, что между южнославянскими рукописями той же эпохи найдутся и другие столько же необычайные орнаменты, так как наша старина далеко еще не исследована вполне; но и теперь уже, при наличных наших сведениях, не подлежит сомнению, что в украшениях первой половины троицкой рукописи история славяно-русского искусства заносит на свои страницы тот громадной важности факт, что в XV в. в среде рутинной школы предания могла уже народиться и с энергиею проявить себя свободная личность художника. Но такое явление было преждевременно. Новизна, выходящая из ряда вон, не была признана и не могла увлечь