Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

все четыре стороны; в буквах же смотр. на столбике буквы В (рис. 211) л. 5, сн. 4; оба столбика буквы и сделаны из двух таких полосок, л. 6, сн. 5; в букве А л. 23 об., сн. 6, так же украшен прямо стоящий столбик, тогда как откос сделан из так называемого рога изобилия; еще буква W л. 171, сн. 23. Наконец, встречается (рис. 212) и дюжинная форма традиционного орнамента из переплетенных ремней и веток с побегами и завитками, принятая у нас в XV веке; такова, например, буква К л. 223, сн. 19.

217. Очерки рук и ног, л. 245 об.

9. Родственную связь разноцветных букв с киноварными выдают в очень заметной очевидности следующие два случая. Во-первых, на л. 204 об., в снимке 15, под расписною из цветных колокольчиков буквою Д начертана (рис. 213) еще заглавная буква, тоже Д, тем же пурпуром, которым тут же писаны вязь и скоропись. По общему очертанию пурпуровая буква близко подходит к разноцветной, только нижний колокольчик замаскирован снизу клиньями, а верхний, без ветки, более похож на чашку, которой прямое подобие находим в другой разноцветной букве, именно (см. выше, рис. 207) в А на л. 172, в снимке 23; что же касается до двух веток в нижней части пурпуровой буквы, то они, соответствуя в общем рисунке обеим веткам расписным, вместе с тем в своих подробностях напоминают подобные же нижние ветки букв киноварных, например в букве В с указанными выше змием и фонтанчиком на л. 231 (см. выше, рис. 191). Во-вторых, буква В (рис. 214) на л. 172 об., в снимке 23, наполовину писана красками и киноварью: один колокольчик со стеблем – темно-зеленый с желтыми полосами и штрихами, а другой ракурс, в виде перемычки – киноварный, и вся нижняя часть есть не что иное, как фрагмент одной из киноварных букв, с которым сходные экземпляры смотр. в снимках. Так как на основании вышеприведенных наблюдений киноварные и пурпурные буквы и украшения должны принадлежать той же руке, которая писала и самый текст, то указанная тесная с ними связь букв разноцветных, во всем согласных с заставками, делает очень вероятною догадку, что и все эти превосходные украшения составления не только в одно время с написанием рукописи, но и принадлежат к художественным досугам самого писца.

10. Мне остается сказать о двух заглавных буквах Я и А, изображенных в виде всадников на лл. 207 (рис. 215) и 211 (рис. 216), в снимках 16 и 18. Здесь орнаментист переходит уже в живописца, и настолько искусного, что имеет право запять видное место в истории нашей иконописи как по своему изящному мастерству, так и по нововведениям, которыми он нарушает принципы нашего иконописного предания. В Описании троицких рукописей оба всадника названы просто воинами. Но между ними та существенная разница, строго соблюдаемая в нашей старинной иконописи, что первый всадник без сияния, а второй – в красном сиянии вокруг головы: так что в этом последнем надобно видеть или олицетворение из разряда тех аллегорических фигур, которые в древних памятниках византийского искусства были отличаемы сиянием, или же скорее ангела, и тем более потому, что эта фигура означает букву А, которой начинается слово Ангел, и как бы живописно означает собою это понятие; а так как словом Ангел в тексте поименован Архангел Гавриил, то в этом крылатом воине можно видеть и тип архангела. Во-вторых, воин просто протягивает свою левую руку с раскрытой ладонью, тогда как крылатый всадник простирает благословляющую десницу, как лицо, уполномоченное на то священным саном. Впрочем, описатель или описатели троицких рукописей имели полное право удержаться от сказанного предположения, на том основании, что в этой фигуре все, начиная от костюма и до атрибутов, противоречит не только принятому типу архангела, но и вообще преданиям нашей иконописи. Во-первых, этот Пегас с крыльями; потом, на древке, оканчивающемся золотым крестом, бунчук из конского хвоста, такой же, как и у другого воина[136]; далее – крылья всадника и по форме и по колориту отступают от усвоенных в нашей иконописи ангелам; наконец, обоим всадникам дана такая принадлежность костюма, которая, будучи чужда нашей старине, относится к обычаям западным: это именно перья на шапках. И само собою разумеется, что такой формы шапка с перьями была бы особенно неуместна на голове архангела. Тем не менее эту фигуру мастер относил к святочтимым лицам, снабдив ее священными атрибутами – золотым четырехконечным крестом на древке знамени, сиянием вокруг головы и благословляющею десницею, и если он хотел написать ангела или архангела, то в своих артистических замыслах слишком смело нарушил иконописное предание чуждыми ему нововведениями. Не буду распространяться ни об изяществе обеих этих миниатюр, заменяющих буквы, ни о натуральности и живости в движениях и поворотах фигур, ни о других качествах рисунка и колорита. Замечу только одну живописную подробность, с которой вообще не умели ладить наши старинные мастера, но которая исполнена здесь с видимым вниманием и со значительным успехом: это именно более правильное, подходящее к натуре воспроизведение кисти руки, в ее различных видах, когда она распростирается ладонью, сжимается в кулак или когда протягиваются и сгибаются пальцы. Как кажется, по возможности правильное изображение оконечностей рук и ног, в их различных положениях и в ракурсах как задача века, занимало украшателя нашей рукописи. Это видно (рис. 217) на л. 245 об., в снимке 21, из набросанных на нижнем поле страницы этюдов отдельных рук и ног, с намерением придать им разные положения и ракурсы, даже до того, что одна ступня нарисована со стороны подошвы. Выше уже замечено, что рисунки эти, писанные пурпуром, вместе с находящеюся подле них вязью того же цвета, должны принадлежать одной и той же руке. К сказанному следует присовокупить, что и другие рукописи XV в. в своих орнаментах допускают довольно правильное начертание благословляющей десницы, наприм. в одной из букв на табл. LX в издании Бутовского. Эта подробность относится к сюжетам, которые, за падением стиля тератологического, были вызваны у нас возрождением византийского орнамента, который уже в VIII столетии предлагает нам в заглавной букве Е благословляющую десницу[137]. Таким образом, в истории нашего художества с византийским возрождением совпадают попытки к натурализму.

Сравнивая между собою живописные приемы в украшениях той и другой половины троицкой рукописи, подробно мною разобранные, мы замечаем в обеих тот же художественный стиль значительно развитого искусства в наблюдении рельефности и некоторой перспективы ракурсов, при видимой наклонности мастеров к воспроизведению натуральных форм природы, как в рисунках, так и в колорите, с