Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

переливами тонов из одного в другой, с светотенью и штрихами. Только мастер первой половины, располагавший бедным колоритом, все свои силы устремлял к подражанию природе в рисунке и тенях, со всею наивностью первых попыток смелого новатора, тогда как мастер второй половины, твердо коренясь на почве многовекового предания византийского, при новых художественных средствах своего времени ставил себе задачею возрождение древнего изящества византийского орнамента во всем блеске его колорита и с натуральностью в той только мере, в какой орнамент допускал натуру в свои искусственные стилизованные формы. Потому под каждым украшением нашего мастера XV в., как бы оно ни казалось оригинальным, можно усмотреть стилизованную подкладку, выработанную в течение многих столетий на почве византийской; например, вышеупомянутые языки, приноровленные к бордюру в виде оборок, ведут свое начало от полос какой-то листвы с вырезами в орнаменте византийском уже VIII в., равно как и тот колокольчик, и тот рог изобилия, которые занимают такое важное место в орнаментации нашей рукописи[138]. Мастер первой половины свои тонкие очерки наводит прозрачным колоритом акварели, придающей природную мягкость его любимым листикам, которые, будто на свободном воздухе, а не на белом поле бумаги, грациозно перегибаясь, извиваются волнистыми линиями в своих нежных оконечностях, тронутых легким ветерком. Напротив того, разноцветный орнамент второй половины рукописи, как сказано, имеет вид тяжелой парчи или ковра, с плотным рисунком позолоченного фона, по которому заткан блистательный орнамент. Все тут необыкновенно богато и массивно; даже выступы по сторонам заставок и заглавные буквы, при натуральности отдельных подробностей, имеют прочный вид ювелирной работы. Роскошному рисунку с преизбытком подробностей вполне соответствует густой и сочный колорит гуаши с золотою оправою и золотыми обрезами, которые, покрывая линии очерков, должны намекать на перегородчатую эмаль византийских изделий.

Оканчивая разбор троицкой рукописи, собираю все разнообразные наблюдения мои к тому общему выводу, что рукопись эта должна иметь для нас особенную цену как один из лучших документов, свидетельствующих о самостоятельной, богатой своими средствами, развитой и ученой школе рукописного дела в XV веке, которой главную характеристическую черту составляет замечательное согласие, по сродству происхождения и развития, между грамматикою текста, почерками письма и украшениями. Искусственное возрождение древних форм грамматики и намеренная искусственность в разнообразии почерков, с примесью письма погреченного, состоят в прямой связи с художественностью украшений, вызванною искусственным же возрождением византийского стиля, вместе с проблесками самостоятельного творчества в артистических попытках к созданию новых художественных форм.

Приложение

Значение Ф.И. Буслаева в науке истории искусств[139]

Д.В. Айналов

Милостивые государыни, милостивые государи!

Имя Федора Ивановича Буслаева принадлежит к числу тех немногих имен, с которыми сроднилось русское ухо. Это имя имеет в себе что-то значительное и обаятельное, оно говорит русскому слуху о чем-то весьма интересном и вместе с тем важном. Это потому, что Федор Иванович был не только обыкновенный ученый, исследователь, профессор, но и мыслитель, имевший большое значение в истории нашего просвещения и общественного самосознания во второй половине XIX столетия. Я подразумеваю не одно школьное и университетское просвещение, которое связано с именем Буслаева, а то просвещение, которое по праву может быть названо общественным. Если школа и университет находятся под непосредственным ведением преподавателя и профессора, то общество прислушивается к голосу мыслителя.

Таким мыслителем своего времени был и Федор Иванович Буслаев. Для меня не составило бы труда представить вашему вниманию те наиболее ценные идеи и мысли, которые были в свое время высказаны Ф.И. Буслаевым и получили значение руководящих идей в нашем общественном сознании, но это я могу сделать лишь по отношению к той области научного знания, на изучение которой Буслаев посвятил большую часть своей жизни. Я говорю о русском народном искусстве.

В то время, когда Ф.И. Буслаев посвятил себя изучению русского народного искусства, этим искусством очень мало интересовались. В русской литературе не было ничего руководящего в этой области, не было ни средств, ни умения приступить к научному исследованию русских древностей и русского искусства. Эта область нашего знания влачила проблематическое существование, и даже со стороны славянофилов, западников, высказывалось отрицательное отношение к русскому народному искусству и творчеству. Некоторые люди с изящным вкусом и любовью к старине, как, например, граф Строганов, занимались изучением памятников русской старины и искусства, каковы рельефы Дмитровского собора, Корсунские врата и проч., но в русской науке не было тогда сознательной цели, к которой должны были направляться подобного рода занятия.

Поэтому и будет нелишним в данном случае ответить на такой вопрос: что же внес Ф.И. Буслаев в науку о русском искусстве и русских древностях, что он сделал в ней и какими средствами? Эти средства Ф.И. Буслаев нашел в европейской науке, колоссальное, энциклопедическое знакомство с которой привез он из своего путешествия за границей с семейством упомянутого графа Строганова. Из изучения западной науки вытекало и определение целей, и задач русской науки, и направление трудов русского ученого.

В эпоху 1840–1860‐х годов Ф.И. Буслаев, несомненно, не мог избежать знакомства с тем мощным течением нашей жизни, которое известно под именем славянофильства. Он лично был знаком с Хомяковым, К. Аксаковым, Киреевским и вращался в их обществе. Он хорошо был знаком с их взглядами и стремлениями, но сам избрал иной путь для своей деятельности. Лишь одна «любовь к русской народности» есть та черта в деятельности Ф.И. Буслаева, которая напоминает нам об его связи с славянофилами. Эта черта настолько важна, что заслуживает быть отмеченной прежде всего. Она определила, на долгое время, само движение науки о русских древностях и искусстве, и легла в основание его философско-научных воззрений. В одном из своих зрелых произведений он говорит: «Вопросы по народности дают главное направление современной жизни. Из-за них объявляются войны, ими руководствуется политика, во имя их эмансипируются миллионы крепостных тружеников; эти же вопросы задает себе и разрабатывает историческая наука по всем ее отраслям» (см. «Мои досуги», II, с. 202). Это воззрение на исходный пункт европейской науки и жизни было для Ф.И. Буслаева фактом, легшим в основание его исследований о русском народном искусстве.

Он приступил к исследованию памятников русского народного искусства с живой любовью к самой национальности русской и вооружившись для этого единственным до сих пор научным-историко-сравнительным методом. В своих воспоминаниях он прекрасно выразил широту своего воззрения на задачи русской науки и свое отличие от западников: «…не стану я вместе с ним (Чаадаевым) позорить Византию, потому что знаю высокое ее призвание в средневековой истории просвещения не только России, но и в остальной Европе, потому что