Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

восхищаюсь великими произведениями византийского художества, базиликами времен Юстиниана в Равенне, Палатинской капеллой в Палермо, собором Апостола Марка в Венеции и так далее до бесконечности. Я не презираю вместе с Белинским “дела давно минувших дней, преданья старины глубокой”, как он сам выразился о “Трех портретах” Тургенева; напротив того, я посвящал себя на прилежное изучение русских преданий и их глубокой старины; я не глумился и не издевался вместе с Белинским над нашими богатырскими былинами и песнями, а относился к ним с таким уважением, как к поэмам Гомера или к скандинавской Эдде». Этот широкий научный и объективный взгляд на задачи науки, согретый, однако, живой любовью к русской старине, Ф.И. Буслаев воспитал в себе во время своего путешествия за границей. При посредстве такого покровителя и знатока искусства, как граф Строганов, Ф.И. Буслаев имел полную возможность предаться своим любимым занятиям по изучению искусства вообще. В это время он увидел все замечательнейшее памятники европейского искусства и познакомился со многими выдающимися учеными европейских университетов. Конечно, путешествия наших ученых, художников, писателей за границу в это время были не редкость, но вряд ли кто-нибудь в то время ездил за границу так, как Ф.И. Буслаев. По результатам своим это путешествие может быть сравнено с путешествием Карамзина. Это была поездка, во время которой решались главнейшие вопросы пытливого ума и сделаны были такие ученые приобретения, которые на русской почве положили начало целой науке о русских древностях, литературе, искусстве и образованию целой ученой школы.

Ф.И. Буслаев привез из заграничного путешествия широкие горизонты чисто научных положений и воззрений и историко-сравнительный метод. В способности Ф.И. Буслаева усвоить себе результаты исторической и филологической науки на Западе видна, с одной стороны, гениальность личности Буслаева, а с другой стороны, ясно само по себе, что лишь бедность содержания русской науки могла обусловить собой такое полное усвоение западных теорий, каковы теории Якова Гримма, Боппа и других.

Изучение древнего русского искусства в трудах Ф.И. Буслаева облеклось в форму изучения одной из сторон русской народности и было связано с его воззрением на народность вообще. Если этот характер трудов Ф.И. Буслаева теперь и кажется несколько узким и не вмещает в себя всего содержания науки истории искусства, то в этом нельзя усматривать отрицательной стороны предмета, а наоборот – его положительную сторону, так как специально-русские древности и искусство, историко-сравнительным путем, приводились в связь с европейскими древностями и искусством. Везде, где только случай давал возможность, Ф.И. Буслаев устанавливал эту связь и опровергал ложные понятия и представления о русском искусстве у западных ученых и у себя в России. В одной из своих статей, написанной в 1866 году, он собрал различные мнения иностранных ученых о русском искусстве и предложил их вниманию русской публики. Я не могу пройти молчанием этой характерной черты в деятельности Ф.И. Буслаева. Она указывает не только на возвышенную любовь к своему прошлому, но и на такую снисходительность к невежеству и самомнению иностранцев, которые указывают на положительный результат его ученой деятельности. Он указывал и на тот факт, что и сами русские почерпают свои сведения из отзывов этих иностранцев о национальном русском искусстве.

Например, Карл Шнаазе, труд которого «История образовательных искусств» сделался классическим европейским трудом, в своем отзыве о русском искусстве как бы стремится вызвать враждебное недоверие и боязнь России. Здесь мы находим и первобытную дикость нравов, и неспособность к восприятию христианских понятий, и необозримые степи и болота, и трескучий мороз, и полярные ночи без просвета, и титаническую борьбу с суровой природой и с дикими зверями, одним словом – все зверское, дикое и безотрадное сгруппировано вместе, чтобы дать следующую характеристику нравов: «Отсюда смесь как бы противоречащих качеств: наклонность к покойному досугу и к возбудительным чувственным удовольствиям, способность к механической работе при недостатке собственных идей и возвышенных порывов, почти сентиментальная мягкость чувств при грубой бесчувственности, колебание между благодушием и суровостью, между раболепием и патриархальным чувством равенства». Монголы дали окончательную отделку этому племени, которое отличается свойствами номадов. «Монголы», говорит автор, «не сооружали храмов, довольствуясь своими палатками, но они принесли в Россию плоды азиатской культуры из Китая, Индии и Персии. Так. образ., при варварском дворе монгольских ханов должна была образоваться пестрая смесь разных форм, в которой господствовал дух Востока и особенно, Северной Азии, с ее пестрой, затейливой и пышной роскошью. Не могло без того быть, чтобы русские князья и вельможи, вынужденные тогда по целым годам находиться при дворе ханов, не позаимствовались таким вкусом и чтобы не распространили его в своем отечестве. Таким образ., монгольский вкус с примесью китайского, лидийского, персидского, был водворен в Россию – и характер русского стиля готов. Русские города кажутся ему безобразной смесью куполов и башен, и русская архитектура даже хуже магометанской. Архитектурные здания отличаются своею пышностью, пестротой, произволом и влиянием чуждых форм и воззрений; церковные образа ужасают своей мрачностью, они боязливо придерживаются первобытного предания в силу деспотизма князей, которые приказали писать иконы так, как писал их монах XIV века Андрей Рублев. В русском искусстве не нашло себе соответствующей формы глубокое настроение духа, проникающее всю жизнь и запечатлевающее чувством Божества. Божество является русскому в чувственных ужасающих формах. В Новгороде на одном изображении читалось: “Смотри, как ужасен Господь твой” – этим вполне выражается чувство этого народа. Его благоговение основывается на страхе; ужасающее в его глазах подобает Божеству и заменяет красоту». Затем он проводит параллель между русскими и армянами и отдает предпочтение последним, распространяется о рабстве и свободе, прилагая эти идеи к религиозному русскому искусству, которое оказывается рабским, высказывая, что только свобода способствует развитию искусств.

Другой – Куглер – думает, что русские поклоняются не божеству, а иконам, и потому одевают их в дорогие ризы, и что иконописцы соблюдают в своих иконах однажды навсегда установившиеся типы, причем русское искусство у него примыкает не к византийскому, а к магометанскому и индийскому, как и русские примыкают тоже к магометанам по своей культуре, и Василий Блаженный следует за турецкими и персидскими мечетями.

Третий – Эрнст Фёрстер. Он видит вот что: «Отклонение от стиля византийского, или, вернее, искажение его, представляет русский стиль, в котором скопление неправильных форм, нагроможденных одна на другую, и произвол в сочетании частей, соединяются с безобразным родом куполов, в виде луковицы, помещаемых на церквах и башнях». Приводя подобные взгляды, основанные на невежестве западных историков искусства, Буслаев замечает: «Я вовсе не имел бесполезного намерения доказывать общеизвестную истину, что иностранцы мало нас знают; но