Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

полагал, что принять к соображению эти мнения будет не бесполезно для того, чтобы по достоинству оценить их отголоски в нашем отечестве и вместе с тем возвратить их, кому следует, по принадлежности» (89. Сборн. 1868).

И он очень многое возвратил по принадлежности на Запад, но возвратил с тактом и эрудицией ученого, который, вскрывая истинную суть явления, заботится лишь о восстановлении правды.

В 1878 году вышла известная книга Виолле-ле-Дюка о русском искусстве. Это был знаток архитектуры, стилей, обладавший прекрасно развитым вкусом и особенно занимавшийся орнаментом. В его книге повторяется все, что раньше приводилось об Индии, монголах и тому подобное. Разница лишь та, что Виолле-ле-Дюк, живя в России, близко ознакомившийся с русским старинным стилем иконописи, архитектуры, орнаментики, был поражен чрезвычайным разнообразием и красотой форм, роскошью, единством мысли и гармонией тонов русского орнамента и потому уже думал, что может написать историю русского искусства. Шаг за шагом разбирает Буслаев не только его воззрения на историю русского искусства, но и на связи его с иноземными искусствами, и, в конце концов, устанавливает пути движения художественных стилей из Болгарии, из Византии, откуда шли и наша образованность, и письменность. Этот результат ложится в основу истории русского искусства как науки. Ф.И. Буслаев пришел к этому результату после основательного изучения западного искусства X, XI, XII веков, находившегося вполне под влиянием византийского искусства, после самого кропотливого сопоставления и сравнения форм, т. е., на основании сравнительно-исторического метода, и это есть существенное приобретение нашей науки. Теперь, уже только через 20 лет, невозможны такие отзывы о русских древностях и искусстве, и наоборот, мы слышим нечто совершенно противоположное. Русское искусство для Буслаева было не только той сферой, где пресыщенный вкус ищет изящных форм, отдыхает на созерцании красивых и оригинальных форм и гармонии цветов, это была область, где он находил следы и целые области, рисовавшие быт, жизнь, стремления, все самые заветные думы и чувства древнего русского человека. Он следил историю русского искусства от самых первых его доступных для него шагов, начиная с X, XI веков, когда Русь жила под культурным влиянием Византии, вплоть до сооружения памятника Тысячелетию России в Новгороде и картин Репина и современных художников. Сопоставляя, например, старинную русскую рукопись Псалтыри боярина Годунова 1602 года с Псалтырью угличской, а затем с хлудовской IX века, он видел то, чего не увидел еще европейский ученый, интересовавшийся византийским и русским искусством от IX–XVI веков. Дело в том, что на полях этих рукописей можно видеть множество картинок, поясняющих текст, или толковых рисунков. Среди этих рисунков, соответствующих картинкам в наших печатных книгах, попадаются такие, которые представляют различные стихии, как напр., четыре ветра или изображения рек или солнца и луны под видом человеческих фигур. Русские мастера, изображавшие эти аллегории, были вполне освоены с подобного рода аллегорическими представлениями и вполне их понимали. Буслаев не только доказал, что в Древней Руси были обычны эти аллегории, но что они были единственными в своем роде по близости, по свежести представления к аллегориям, созданным гением Древней Греции и вошли в сознание русского народа через посредство Византии. Таким образом, в складе самого мышления древнерусского человека открываются черты античной культуры и мифологии, вскрываются следы культурного воспитания, однородного с западноевропейским.

Но это только начало. Целым рядом монографий Буслаев воссоздает перед нами картину единства Древней Руси в области искусств с Европой. Он исследует настолько же символический язык нашей иконописи в связи с византийскими, как и европейскими началами, которые одни и те же для Европы Средних веков, как и для России.

Исследуя иконопись как общенародное искусство, он подмечает такие черты развития этого искусства, которые говорят о глубине народного религиозного творчества. В сложных лицевых иконах он находит выражение глубоких богословских идей. Такие иконы неизвестны на Западе и принадлежат, по преимуществу, духовной деятельности русского народа. Нигде, где бы он ни натолкнулся на подобное самостоятельное движение, он не успокаивается до тех пор, пока не объяснит в корне самого явления. Не закрывая глаз на то, что русская иконопись остается вся верна преданиям Византии, не тронута тем переворотом, который на Западе известен под именем эпохи Возрождения искусств, лишена натуральности, красоты форм, изящества и блеска жизни, как напр., искусство итальянское или французское, он, как солидный исследователь, указывает на другие черты русской живописи, на ее важное достоинство и строгость, на истинно-религиозный характер этой живописи, утерянный живописью Запада, слишком допустившей человеческие страсти и чувства в ту область, где господствует необъяснимая тайна божества, тайна религии и веры.

Это учение о русской иконописи, частью исторического характера, частью эстетического, остается до сих пор единственным учением в русской науке.

Совершенное удовлетворение чувствовал Буслаев, когда находил новые факты действительной, сильной и сознательной жизни древнерусского народа в искусстве. «Особенно приятно, – говорит он, – в древнерусской литературе и искусстве остановиться на таких явлениях, в которых, более или менее, принимала участие фантазия народная и которые возникали и развивались не случайно, не под чужим влиянием и не в тесных пределах, которыми ограничивались интересы наших древних писателей, а на более широких основах, определяемых нравственными и умственными интересами целого народа. К таким явлениям бесспорно принадлежат поэтические и живописные изображения Страшного суда. В этих картинах выразились частью политические антипатии русского народа, частью его воззрения нравственные на роды греха, на его наказание». Статья о Страшном суде вряд ли когда утеряет свою свежесть, поучительность.

Находясь в более выгодных условиях по отношению к источникам древнерусского искусства, которые по большей части коренятся в византийском искусстве, Ф.И. Буслаев, понятно, опередил свое время во многих отделах своей науки, и особенно в отделе византийской иконографии, и до сих пор представляющей сильную сторону трудов русских ученых. Он ясно видел, как мало значения имеют труды иностранных ученых по части изучения византийских иллюстрированных рукописей, заключающих обильный материал по иконографии и искусству. Он истратил большую часть своего времени на изучение этих богатств, хранящихся в библиотеках Европы, и отсюда проистекает его замечательная эрудиция в изучении русской иконописи. Понятно также, что только один из учеников Ф.И. Буслаева мог совершить труд воссоздания истории византийского искусства по миниатюрам греческих рукописей. Это сочинение Н.П. Кондакова оказалось настолько важным по своим руководящим положениям и разработке материала, что заслужило ему имя «творца истории византийского искусства», является настольной книгой всякого занимающегося как византийским, так и русским, средневековым европейским искусством вообще, и переведено на французский язык. Нельзя обойти молчанием и того факта, что одно из первых сочинений о византийских памятниках Равенны появилось на немецком