Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

вязью и скорописью, подстрочные и на полях приписки и даже самый текст – тем же самым пурпуром, который употреблен в заглавных буквах и в некоторых из орнаментов заставки, как например, на лл. 188, 204 об., 238, в снимках 13, 15, 20. На л. 209, в снимке 17, пурпур в заставке и раскрашенной букве несколько порыжел, приняв нацвет шоколадный: такою же точно краскою писаны и заглавие и подстрочная вязь.

6. При одинаковой краске в письме и украшениях иногда можно прийти к очень вероятному заключению, что писец принимал участие и в рисовании и раскрашивании. Так, на л. 190, в снимке 14, упомянутая выше, под рубрикою 4‐ю, недоконченная кайма, или бордюр, не только окрашена тем же пурпуром, каким писан текст и одна из приписок волошскою вязью, но и составлена из повторяющейся в целом ряде буквы s, по начертанию своему во всем сходной с тем, как она пишется в тексте. На л. 245 об., в снимке 21, очерки рук, ног и головы и подпись вязью, на нижнем поле страницы, писаны одною и тою же краскою и, кажется, одним и тем же пером.

7. Некоторые орнаменты, как непосредственное продолжение работы писца, или входят в состав самого слова, как например (см. выше, рис. 157) куча оников с точками, на л. 243 об., в слове многоочитии, или же (рис. 164) в конце абзаца вместо точки, креста, черточки или какого другого заключительного знака, – изящная фигура двухвостого крылатого дракона с лапами, писанная киноварью, на л. 201. Смотр. снимки в самом конце киноварных букв.

8. Несмотря на очевидный натурализм украшений в первой половине рукописи, в них господствует одна и та же архитектоническая основа, как и в крупном, голенастом письме этой половины, как например на лл. 3, 44 об., 63 об., 86 и др., в снимках 2, 35, 36, 9, а частию и в том мелком письме, в котором писец не оставляет своей манеры букв голенастых, как например на л. 1, в снимке 1 (см. выше, рис. 158). Эта основа состоит в тонкой вертикальной линии, которую перемыкают одна, две или несколько черточек. Этот одинаковый прием стиля, господствующий и в письме и украшениях, свидетельствует о солидарности школы писца со школою орнаментиста.

9. Теми же порыжевшими чернилами, какими писан текст, поставлены надстрочные знаки (ˆ и ῎) над буквой ἴ, в ее украшенных заглавных фигурах, на лл. 45, 121 об. и 146. Смотри снимки.

10. В первой же половине рукописи не раз случалось, что писец должен был принимать на себя дело орнаментиста. Так на лл. 1 и 3, в снимках 1 и 2 (см. выше, рис. 158 и 159), теми же чернилами, которыми писал он текста, бойко нарисовал и заглавные буквы; на л. 133 в снимке 42 (рис. 165), он начертил чернилами заставку и открасил ее тою зеленою краскою, которою кое-где покрыта и заглавная буква, тут же находящаяся. Рисовальщик составлял сначала самое нутро заставки из листьев и так оставлял свою работу, не обведя ничем пучки листвы и травы, ни рамкою, ни даже полоскою, как на лл. 129 и 149, в снимках 41 и 43 (см. ниже, рис. 167 и 169), – обстоятельство, о котором подробнее будет сказано потом. Но писец, имея уже такую недоконченную заставку на своем листе, прежде чем начать на нем писать текст, выводил киноварью заглавие и тем же киноварным очерком обводил линии со всех четырех сторон заставки, как на лл. 101 и (см. ниже, рис. 184) 153, смотр. снимки.

Из сказанного достаточно явствует солидарность между собою писцов и рисовальщиков определяемой мною рукописи. В приведенном анализе я вовсе не хочу доказать, чтобы, помимо писцов, не могло быть еще и специальных мастеров, которым в этой рукописи принадлежат лучшие из украшений. Но в ней так много этих украшений в начале многочисленных глав и в абзацах самого текста, что не иначе можно дать себе понятие о составлении рукописи, как при одновременной и совместной работе писца и рисовальщика.

Эту тесную связь между письмом и украшениями следовало мне установить для того, чтобы определить их происхождение и характер. Если письмо носит на себе несомненные признаки южнославянского происхождения, с болгаризмами в языке, с искусственным правописанием и с погреченным почерком, то и самый стиль украшений должен принадлежать, вместе с письмом, одной и той же школе. Я не думаю отнимать у русских доли участия в орнаментации этой рукописи, но, на основании филологической и палеографической критики, эту долю могу допустить только в той мере, насколько она оказывается в языке и правописании.

166. Буква В, л. 101

Описываемая мною рукопись в своих украшениях предлагает в значительной полноте и разнообразии собрание художественных мотивов, которые дают славяно-русскому орнаменту в XV в. особенный, специально принадлежащий ему характер, решительно и резко отличающий его от украшений в русских рукописях XIV в. Для того чтобы яснее определить сказанное отличие, я признаю нужным предварительно поместить здесь общее понятие об этих последних украшениях из моей рецензии, составленной по поводу известной книги французского архитектора Виолле-ле-Дюка и критических рассмотрений ее в монографиях гр. С.Г. Строганова и аббата Мартынова[123].

«Кому случалось перелистывать русские рукописи ХШ столетия до начала XV, тот, конечно, не мог не обратить своего внимания на замечательную выдержанность общего им всем одинакового характера в стиле изукрашенных заглавных букв и заставок. Это – затейливое сплетение ремней и веток с разными фантастическими животными, с птицами, у которых иногда человеческие головы, с зверями, хвост которых извивается веткою, оканчивающеюся листком, особенно с драконами и змиями, которые из своей пасти выпускают ветку же, а своим хвостом перевивают зверей и других чудовищ, наконец, с человеческими фигурами, руки и ноги которых вплетены в эти перевивы из ремней и змеиных хоботов. Существенною характеристикою стиля оказывается здесь нарушение или искажение и разложение естественных форм природы животной и растительной, при самом подчинении их целой группе, связанной извитиями, которые то насильственно рассекают эти формы, то с ними сливаются так незаметно, что глаз не может уследить, где оканчивается животное или растение и где начинается ремень, переходящий в змею. В этом хаосе сплетений всякая естественная форма принимает вид чудовища, которое, однако, рассчитано не на то, чтобы пугать воображение, а на то, чтобы затейливостью группы, или, точнее, симплегмы, произвести игривое впечатление. Стиль этот вполне соответствует романскому на Западе[124]. XIV в. есть цветущая его эпоха у нас, и именно в орнаменте русских рукописей. В течение целого столетия постоянное повторение одних и тех же сюжетов