Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Я вышла с телефоном в руке.

Он стоял у окна, уже в рубашке, с заправленными рукавами и тем самым пластырем над бровью, который на фото выглядел как деталь чужой любовной сцены. В реальности под ним была рана от ночи, в которой он пытался вытащить меня из опасности.

— Видели? — спросила я.

Он не потянулся к телефону.

— Да.

— И?

— Грязно.

— Это все?

— Нет.

Он посмотрел на экран в моей руке, потом на меня.

— Мне жаль.

Вот это разозлило.

— Не надо.

— Таисия.

— Нет. Только не начинайте с «мне жаль». Мне не нужно, чтобы вы извинялись за то, что кто-то сделал из помощи грязь.

— Они использовали меня, чтобы ударить по вам.

— Они использовали меня, чтобы ударить по Владиславу. Вас, чтобы ударить по мне. Фото, чтобы ударить по делу. У них вообще отличная экономия средств: один мерзкий текст на всех.

Он помолчал.

Потом в уголке его губ мелькнуло что-то почти живое.

— Вы злитесь.

— Очень.

— Хорошо.

Я подняла брови.

— Хорошо?

— Лучше злость, чем стыд.

Я опустила телефон на стол.

— Я тоже так думаю. Но стыд все равно есть.

Ренат не стал говорить «не должен». И это было правильно. Стыд редко слушается логики. Его нельзя отменить правильной фразой, как ошибочный приказ.

Он просто сказал:

— Я знаю.

Эти два слова удержали меня на месте лучше любых утешений.

Телефон снова завибрировал. Милана.

Я приняла вызов.

— Не читай комментарии, — сказала она вместо приветствия.

Я почти рассмеялась.

— Поздно.

— Тая.

— Я прочла только статью.

— И хватит. Комментарии не открывай. Там люди, которые знают о твоей жизни меньше, чем кофейный автомат в управлении, но уверены, что имеют мнение.

— Что мы делаем?

— Первое: я подаю претензию площадке и запрос на удаление фото как полученных незаконно. Второе: готовлю заявление о вмешательстве в частную жизнь. Третье: мы решаем, будем ли давать встречный материал.

— Будем.

Ренат посмотрел на меня.

Милана тоже замолчала на секунду.

— Ты уверена?

— Нет. Но молчание они уже написали за нас. Я не хочу сидеть и ждать второй части.

— Вторая часть уже есть, — сказала Милана.

Я медленно села.

— Какая?

— Они разгоняют версию, что Никита Селиван был твоим пациентом, а после общения с тобой совершил суицид.

Комната стала меньше.

Не метафорически. В самом деле стало трудно вдохнуть, будто стены подвинулись.

Ренат шагнул ближе, но не коснулся.

— Это ложь, — сказала я.

Голос вышел ровным. Слишком ровным.

— Да, — ответила Милана. — Но они выкладывают осторожно. «По данным источника», «психологическое состояние», «не исключается влияние некорректной терапии». Пока без фамилии Никиты, но все понимают, о ком речь.

Я закрыла глаза.

Вот теперь они ударили точно.

Не по разводу. Не по фотографии. Не по мужу и майору.

По тому месту, где я сама еще не простила себя.

Я могла сколько угодно повторять: я не знала. Я не могла знать. Никита пришел на консультацию с травмой, он оставил конверт, он сказал фразу, которую я вспомнила позже. Но внутри все равно жил маленький, жестокий вопрос:

А если бы я услышала раньше?

— Тая, — Милана смягчила голос. — Слушай меня. Это рассчитано на твою вину. Не бери.

— Я адвокатский совет услышала.

— Это не адвокатский. Это человеческий.

Я открыла глаза.

Ренат стоял рядом, лицо жесткое, взгляд тяжелый. Он услышал достаточно.

— Кто источник? — спросил он.

— Пока канал не отдает, — ответила Милана. — Но стиль Горицкого. Сначала интимная грязь, потом профессиональная дискредитация. Он хочет, чтобы Таисия начала оправдываться одновременно как женщина и как специалист.

— Не начну, — сказала я.

Милана выдохнула.

— Хорошо. Тогда слушай план. Через час у нас созвон с Агатой. Да, не шипи на меня через телефон. Она сейчас полезнее половины ведомства. Нужно вывести публичную повестку с твоей личной жизни на подмененный приказ.

Я посмотрела на Рената.