Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

— Именно это.

— Нет. Я спросил, почему он сейчас имеет право быть рядом, а я нет.

Простой вопрос.

Слишком простой для боли, которую он поднял.

Я посмотрела на Рената. Он отвел взгляд, давая мне пространство, но уходить не стал. И это снова было ответом, который не требовал слов.

— Потому что он не требует права, — сказала я. — Он спрашивает.

Владислав молчал так долго, что я подумала, связь оборвалась.

— Я могу спросить? — произнес он наконец.

Грудь сжало.

Вот если бы вчера. Если бы месяц назад. Если бы год.

Сколько браков гибнет не от того, что люди перестают любить, а от того, что один слишком поздно учится задавать вопрос вместо приказа?

— Можешь, — сказала я.

— Позволь мне приехать. Не забрать. Не увезти. Приехать и поговорить при Милане, при Рахманове, при ком хочешь. Мне нужно передать тебе документы по Никите. Лично.

— Почему лично?

— Потому что я больше не доверяю каналам.

— Или потому что хочешь увидеть меня?

Пауза.

— И поэтому тоже.

Честно.

Так просто, что стало больно.

Я села на край дивана.

— Я подумаю.

— У нас мало времени.

— Владислав.

Он замолчал.

— Я подумаю, — повторила я.

— Хорошо.

Он отключился первым.

Я положила телефон на стол и несколько секунд смотрела на погасший экран.

Ренат не задавал вопросов.

За окном начинался обычный серый день. Где-то ехал лифт, хлопнула дверь у соседей, по трубе пробежала вода. В мире существовали люди, которые сейчас варили кашу, собирали детей в школу, спорили из-за парковки, опаздывали на работу. Им не нужно было решать, кому позволить войти в квартиру после статьи, где тебя уже раздели на части.

— Он хочет приехать, — сказала я.

— Понял.

— Вы не спросите зачем?

— Если захотите, скажете.

— А если не скажу?

— Значит, не скажете.

Я посмотрела на него с усталой злостью.

— Вы специально такой правильный?

— Нет.

— Тогда перестаньте.

Он повернулся ко мне.

— Что вы хотите услышать?

Хороший вопрос.

Я сама не знала.

Может, «не пускайте его». Может, «я не хочу, чтобы он приезжал». Может, «мне больно видеть, как вы разговариваете с ним». Что угодно человеческое, неровное, живое, не выверенное под мою свободу.

— Ничего, — сказала я.

Ренат смотрел внимательно.

— Неправда.

И это почти добило.

Потому что он не давил, но видел.

— Я хочу, чтобы хоть кто-то хоть раз признался, что ему не все равно, — сказала я резко. — Не через безопасность. Не через дело. Не через «так надо». А нормально. По-человечески. Эгоистично, может быть. Неправильно. Но честно.

Он молчал.

Я уже пожалела.

Слишком много. Слишком голо. Слишком быстро после ночи, где мы остановились у края.

Ренат подошел не сразу. Остановился в двух шагах.

— Мне не все равно, — сказал он.

Тихо.

Без красивости.

— И это мешает работе. Мешает расчету. Мешает держать дистанцию, которую я должен держать. Я не хочу, чтобы Аксенов приезжал сюда. Не потому, что это опасно. Хотя это опасно. А потому что рядом с ним вы снова становитесь человеком, который заранее готов выдержать боль. И я не хочу смотреть, как вы это делаете.

Я не могла пошевелиться.

Он продолжил:

— Я не имею права ревновать. Не имею права просить вас не говорить с мужем. Даже бывшим. Не имею права становиться еще одним мужчиной, который решает, что для вас лучше. Поэтому молчу.

— А сейчас?

— Сейчас вы попросили честно.

Комната стала слишком тихой.

Я чувствовала, как поднимается волна. Не страсть. Не желание броситься к нему, спрятаться, забыться. Глубже и опаснее. Чувство, что меня наконец увидели там, где я сама себе была неприятна: в готовности терпеть, если боль приходит от любимого человека.

— Я все равно должна с ним поговорить, — сказала я.

— Знаю.

— И если он привезет документы, я их возьму.

— Да.

— Вы будете рядом?

— Если вы хотите.