100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак

деле представляю, как там было. Для себя хочу его таким оставить, как запомнил. Счастье – продукт скоропортящийся. Было и прошло. В виде том оно мне бóльшие возможности дает. С собою веса добавляет. С каждым шагом от себя к другому приближает. Пусть все остается так, как есть. Нам было здорово. Друг с другом повезло.

Мочалка

Сезонность Крыма можно заметить не только по миграции людей к морю в курортные места в теплое время года, но и по оттоку из них же бездомных животных осенью. Общий, достаточно низкий уровень жизни стимулирует жителей к приобретению породистых питомцев как дешевого атрибута успеха, а, к сожалению, аналогичный низкий уровень общественного развития и морали позволяет снять с себя ответственность и оставить животное на улице, когда приходит время переместиться вглубь континента. Оставшиеся не у дел, в поисках пропитания, брошенные ищут места регулярного кормления. Часто ими становятся организации общественного питания круглогодично работающих учреждений. Если к этому добавить пару-тройку тысяч детей без присмотра родителей, желающих тискать и гладить все живое, шведский стол без ограничений и общий гуманистический настрой места, становится понятно, где скапливались бездомные кошки и собаки – в Артеке.

Только появившись, они были милы и ласковы. Потупив взгляд, виляли хвостами и прижимали уши. Вне зависимости от размеров, стеснялись, ластились, боялись. Они были преданы, выкинуты, обмануты. Их можно понять. Сломанное доверие невозможно вмиг воссоздать. Да и возможно ли в принципе? Часто оно было разбито вдребезги, и это прочитывалось в этих человеческих глазах уже совсем дворовых псов, в ласке котов и кошек, граничащей с настороженностью невольно выпущенных когтей. За зиму они приживались. Кто где – уследить было невозможно. А сострадающих сердец было столько, что порой отдельные представители четвероногих сопровождали лагеря в экскурсионных поездках по полуострову, а коты или кошки прописывались в корпусах. Их стерилизовали, лечили, мыли. Конечно, кормили. А главное – принимали, часто забывая, что это животные.

Весной природа напоминала о себе: псы сбивались в стаи, дрались и боролись за сук, досаждали людям. Они уходили от детских лагерей, но подступы к столовым оставляли для себя возможными. Случались нападения на вожатых, возвращающихся поодиночке в корпус. Еще очень молодой в российской юрисдикции, полуостров не мог успеть все. В регионе не было лицензированных организаций отлова и стерилизации, а нам не удавалось создать приют у себя на территории. После фермы и зоопарка это могло стать триггером для претензий. Так жизнь с животными превращалась в жизнь животных. Одни, распоясавшись, узурпировали, другие защищались как могли, используя не всегда цивилизованные способы. Культура и гуманизм отступили. С ними – все эти общечеловеческие ценности.

Как-то незаметно, на фоне борьбы за жизнь, лагерь обрел символ из рядов четвероногих. Как ни странно, им стала самая маленькая, неприметная, лохматая и грязная наследница кровей болонки. За ее нелепый вид дети ее прозвали Мочалка. Никто не разбирал, кто она: кобель или сука. Мочалка и все. У детей она пользовалась симпатией. Сородичей держала в страхе, несмотря на свои габариты. Не боялась никого или очень умело делала вид. Но ее коронным номером было регулярное появление на сцене либо «Морского» лагеря, либо всего Артека, в момент кульминации. Животное гордо следовало прямо на середину сцены, видимо, считая себя самой значимой на ней фигурой, вызывая радость и аплодисменты зрителей. Что сейчас с ней, не знаю. Но тогда, помню, схожесть ее со мной, не сильно рослым и лохматым, настораживала. Заставляла увидеть сходство в том, что нравится толпе.

Вечное

Временность лишает все смысла. Как опьянение заканчивается похмельем, головной болью и вопросом: зачем? Приятное ощущение проходит и оставляет лишь легкую брезгливость. Что-то в этом хорошее было. Да. Но… И за этим «но», как за пропастью, уже не стоит разбираться в сущности происходящего. Форма, форма, кажущаяся бесконечной, не в силах заменить собой содержание. А оно мелким горохом рассыпается по уже окаменелым стенкам всего пустого, звонкого, окружающего. Его встряхивают, оно бьется внутри, уже еле слышно. Малости звука конспирологи придают таинственность, в пустом глухом скрежетании растертого по стенкам песка распознавая истину. Стенки настолько крепки, что кажутся неприступными, вечными. Они заставляют гордиться собой, так как возвышаются над всем. С каждым днем стремятся все выше, претендуя не на понимание и поддержку, а на веру – бездоказательную и решительную, за которую можно отдать все. То, что до того отобрали, отдали сами. Ни за что. За уверенность в завтрашнем дне, принимая, что он будет таким же, как вчера. Может быть, не самым желанным, но известным.

Так живет все живое. Мир, страна, Артек. Строя и пряча за камни частую бессмысленность, инертность. Неимоверным усилием втаскивая вчера в завтра и тем самым спасая себя от ненужных мыслей, рефлексии, впрыгивая в заорганизованное сегодня, освобождая себя от выбора, воспроизводя, а не создавая. В лучшем случае копируя, адаптируя, часто упрощая. Мы тоже делали так, сохраняя себя на плаву. Реанимированное можно продать за свое. А если умерло давно, то можно воссозданное считать воскресшим. И тогда у сделанного появляется дополнительный смысл – дух, то, чего нет, но хочется верить. Формы не отставали, росли. Камни, стекла, металл многократно усиливали эффект, воссоздавая жизнь, создавая райские кущи. Вот уже побежали по ярким контрастным дорогам и набережным дети, как кровь. Больше и больше. Свет, звуки. Все в движении. Завелось, заколотилось. Реанимация произошла. Жизнь зафиксирована, случилась. Тут же начали расти стены. Пришлось. Инстинкт самосохранения. Мы все боимся сгинуть.

Все временно. Построенное разрушается. Дети, климат… Тут и там нужно поддерживать сделанное. А если нет возможности? Что останется там? Чего не было? Стены. Они тем выше, чем бессмысленнее внутри. Их оберегают тем яростнее, бескомпромисснее, поражая жестокостью и изуверством всех, кто сомневается. Нет, кроме стен выживут впечатления. Прорастут сквозь. Мы о них узнаем, услышим. Их обладатели, верящие в себя, смогут придумать то, что сможет объединить за. Против каждый может. Но наш вклад невелик. Не стоит заблуждаться. Еще что-то остается в текстах, встречается до сих пор: школа вне школы, без нее, стертые границы привычного, предметов, преодолеваемые преграды, сложности, удобные всем привычки, образование не спрятанное, а наоборот, предъявленное, открытое всем. Учит не то, что внутри, а то, что окружает тебя каждый день. И потому стены преодолимы. Но остались только штрихи. За ними нет законченной картины. Впечатления запечатлены, но их может рассмотреть лишь сведущий. Жаль? Или