100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак

Рамки

На вырост

Акула в замкнутом пространстве не растет. Приспосабливается и подчиняет физику своего тела обстоятельствам. Малек, молодая особь, ограничивает свой рост, понимая, что будет сложно развиваться дальше. Упрется мордой, не будет знать, куда деть хвост. Лучше замедлить развитие, остановить всяческий прирост длины, массы. Акула выживает. Адаптируется ко всему. Есть среди них, хищников, те, кто ест планктон, мелких рачков. Предпочитают поверхность или самую толщу вод. Живет в морской и даже в пресной воде. Везде найдет способ адаптироваться. В этом ее успех. Секрет. Причина жизни, выживания сотни миллионов лет до тебя и после.

Когда ты наблюдаешь акул в аквариумах, никакого обмана нет. Подращённых, их запускают в ограниченную емкость. Сначала они вырастают до внушительных размеров, потом их помещают за стекло на обозрение людей. Больших, несоразмерных. Страшных, хищных, огромных. Им здесь не нужно ничего. Корм, кислород есть. Воду меняют. Нет никаких сложностей. Но хоть глаза акул не выражают ничего, тоска в выражении их морд все равно есть. Или это только кажется? Ведь размножаются. Даже без самцов в аквариумах могут произвести потомство. Стремление выжить – основной инстинкт. Он развивался сотни миллионов лет. Все остальное несущественно. Можно пренебречь. Главное – не сдохнуть.

Акулу можно обмануть. Да, ей будет тяжело. Вероятно, отнимет от продолжительности жизни пару-тройку лет. Кто-то не выживет. Жаль. Но красота, картинка, миф о силе тех, кто посадил ее туда, достойны жертв. Акула – грозный хищник. Но не такой, как человек. Последний может укротить себя сам, чтобы выжить. Жить? Не сдохнуть. Сначала все на вырост. Мир, работа. Для детей – Артек. Там больше всего, чем могут себе представить. Глаз, фантазии, желания не упираются в стекло. Ограничений нет. А дальше предстоит по укрощению себя работа. Акуле хорошо. Она молчит, не выражает ничего. Другое дело – человек. Может, на вырост ни к чему? Не стоит? Сразу клетка. Даже воды не нужно. Лишняя забота.

Сложно

Мы живем в мире вещей, обстоятельств и смыслов. При всем величии человека, лишь единицы готовы не замечать их существование в момент принятия решений, следовать цели, не давая себе расслабиться, отдохнуть на вновь открывшихся причинах невозможности делания того, что тебе действительно хочется. Трудно быть, легко казаться: ответственным, внимательным, надежным, порядочным для всех. А ты пойди и стань таким для себя! И начни со счастья. Остальное приложится. Для себя и для всех выглядит совсем по-разному.

И не нужно кивать на булгаковского Полиграфа Полиграфовича – вот, мол, все у вас сложно, почему, мол, нельзя по-простому? Просто – это как раз как у всех. Просто – это так, как все делают, стремясь к минимальным затратам. Просто ждать разрешения от случившегося в угоду возможному. Это просто глупо – ждать. И легко, так как ожидание не требует затрат. Томясь, мы тоже мучаемся, но не долго. Общая вера и настоящая правда все оправдают. Привыкнешь, стерпишься. Ну и уже не терпишь, а живешь, доживаешь в ожидании.

А там, глядишь, и новое непреодолимое обстоятельство заставляет тебя быть человеком, достойным сыном и отцом. Общество – как семья, в которой старшие придумывают обстоятельства младшим и удерживают их нормой принадлежности себя к лону. Государство – как институт сдерживания инакости. Школа – как инструмент упразднения различий. Вот они, рожденные непорочным зачатием, сбивающиеся на лай, не глядя различающие добро и зло.

А может, дело как раз в том, что человек волен жить, сам определять, что для него счастье и, скинув с себя путы всеобщей нравственности, поступать честно и нравственно по отношению к самому себе? Таким сложно. И с такими нелегко. Но как в спорте: раз взяв на грудь вес, ранее казавшийся неподъемным, ждешь завтра, чтобы снова повторить. И дело не в весе, дело в привычке преодоления сложностей и себя. К сложному сложно привыкать, отвыкнуть невозможно.

Толпа

Перед моим первым публичным выступлением старожилы дали мне пару советов. Порекомендовали использовать стандартные фразы, элементы речовок, чтобы в ответ услышать ожидаемую реакцию: громкий, многоголосый, заученный ответ толпы. Сначала я думал этим воспользоваться, но потом не стал уподобляться и в вольной манере говорил от себя, со смыслом. Мне показалось, что этого никто не ожидал, и на площади «Горного» повисла многозначительная пауза. Потом эти паузы стали моим фирменным стилем. Они, как ничто другое, свидетельствовали о диалоге даже во время моей индивидуальной речи. В них угадывалась реакция: переваривание и осмысливание слов, а не всеми любимые заученные ответы. Реакции были разные, но оригинальные. Абсолютная тишина была самой запоминающейся из них.

Кричалки, речовки, даже приветствия групп детей или целых лагерей, передвигающихся по территории и за ее пределами, конечно, вносят свой шарм. Их отличает человечность содержания. Никто не говорит о светлом будущем или долге и ответственности кричащих. Для слышащего первый раз создается впечатление произвольности. Представляется, что один придумал сейчас, а другие подхватили. Это действительно так. Но в этом оре толпы нет возможности высказаться никому. Нет ответа встречного. Нет авторства. Угадывается что-то очень опасное. Понятно, что с помощью занятия, а говорение тоже им является, тот, кто ведет ребят, их организовывает. А занятый чем-то ребенок не сделает ничего предосудительного. Но сегодня ребенок, завтра взрослый – механически повторяет то, что говорят другие. Пусть это безобидное приветствие или пожелание прохожему, привычка остается. Более того, она ложится на подкорку в облике позитивного действия из детства. И, оказавшись в схожей ситуации, рот открывается сам, неосознанно. Рука поднимается «за». По-другому не научили.

За неполных пять лет я так и не выучился радоваться кричащим что-то детям, идущим мне навстречу. Виду не подавал, но внутри скукоживался, вздрагивал. Не использовал это сам и каждый раз при встрече испытывал неуверенность. Несмотря на радостные детские лица, перед собой представлял свору собак. Весной они часто встречаются на утренней пробежке. Каждый из них – симпатичный пес. Уверен, так и есть на самом деле. Встреться на пути мне или любому, замашет хвостом и вступит в контакт, попросит что-то или расскажет – звуками или глазами. Но окажись он в толпе, что-то звериное движет им, неосознанное заставляет лаять и бросаться на того, кто не сделал никому ничего плохого, даже не пытался. Артек умеет оставлять право человеку в толпе быть собой. По крайней мере, мы пытались это делать. Кроме общего, командного зачета, всегда был счет индивидуальный, свой. Тот, кто хотел, пел, говорил, даже