100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак

лагере. Озорничал. Придумывал истории. Рисковал. Но риск же – дело благородное. Выглядит заманчиво. Я бы сказал, заразно. Вот мы все, немного дети, жили лагерем. В нем. Им. Его развивали. Как могли, все вместе обустроили. Без малого пять лет. Второе детство. Может, первое. Свое не помню так, чтоб ярко. И все нипочем. Наотмашь. Словно в детстве снова. Сил море. Желания, идеи бьют ключом. Жаль, жизнь напоминает нам о том, о сем, каждый раз немного добавляя в сахар соли, того, что нам не нужно. Тогда детство закончилось на полуслове, сделало нас взрослыми.

Сегодня ищешь это ощущение. Оно разбросано мелкими крупицами. Во взглядах, жестах, мыслях. Не так, чтоб в детстве сплошь кругом. Лишь в текстах может встретиться значимый, существенный объем. Он пробуждает ощущения, собранные в детстве. В этом уникальном слове. Детство. Лишь в нем одном. Все, что на самом деле нужно.

Не так, как все

Когда ты ребенок, миллион обстоятельств, условностей и традиций заставляют тебя держать свое «я» при себе. Думаешь, что мало знаешь. Кажется, что недостаточно опыта. Да и вообще, взрослый перед тобой. Не положено ставить его своим несогласным мнением в неудобное положение. Тех, кто правила нарушает, шпаной считают. Постарше в нигилизме упрекают. Взрослых к революционерам причисляют. В любом случае поучают и к порядку всех склоняют. Гнут, гнут, все время помыкают. А ты чего-то ждешь, как все.

Ты думаешь, что возраст дает право? Так иногда бывает. Мне повезло: я видел тех, кто говорит – что думает, делает – что знает. Авторитетом двери отворяет. И меньше обращает внимания на то, что о нем люди представляют. Он есть. Дальше ничего. Потом уж остальные все. Такие новые высоты покоряют. Бывают, всех, кто рядом, к черту посылают. Ругаются, всем, чем можно и нельзя, злоупотребляют. Себе быть человеком позволяют. Свободно делают то, что нужно, хотят, знают. Как он, а не кто другой, считает. Хоть в мире он один так думает. Быть таким трудно. Возраст часто лишь мешает. Все обстоятельствами скованы. Готовы верить в разное. Как все.

Быть произвольным привлекательно. Мужчины это знают. И женщины свободой действий привлекают. Во взгляде действие невольно выражают. Секс – это когда можно, хотя бы в голове. В традиционном мире долгом называют все, что люди искренне желают. Боятся, что желание дело погоняет. Легко жить в мире, где команды исполняют. Как в детском саду – тихий час. На боковую все. Заснуть не мог я. С соседкой по кровати анатомию сличая, я понял, что нас что-то различает. Почти все спали. Кое-кто от удовольствия сопел.

Тогда я думал, что не спать – дурно. Желание сделать что-то не так, как надо, – шалость. Если рассказать об этом или сделать, будешь, угол подпирая, наказанным стоять в нем. На виду у всех. Терпел, надеялся, что буду взрослым: карьера в гору, ни на кого внимания не обращая, свет софитов в черноте своих зрачков лишь отражая, движением свободным, вольным все вокруг преображая, я думал, можно уже мне. Ан нет. Про взрослых в детстве лишь казалось мне. Нет. Нужно, ни на что не озираясь, без экивоков делать так, как ты считаешь. И возраст ни при чем. Прилежными детьми быть всем удобно. Тепло, светло, горшок подставят, если нужно. Только не сидится мне.

Время

Время – самая беспощадная субстанция. В нем сгорает все. Даже память. Ранее яркое тускнеет. Больное не ранит. Восхищающее не бодрит. Впечатления, как песок, по крупицам объем уменьшают. Ранее переполняли, а сейчас россыпью редкой где-то на самом дне лежат. Только при желании движениями мелкими, скрупулезными собираются во что-то узнаваемое. Время лечит? Нет. Стирает, смывает. Значимое измельчает, в пыль еле заметную валуны событий превращает. Течет вперед, от прошлого сбегает, навстречу новому. Его встречать велит. Единственное, в чем время помогает, – опыт. Его каждый бессознательно в себе хранит.

Отношения. Так бывает, что с теми, с кем были мы дружны, время разводит. Связь теряют даже те, кто были близкими – долго, коротко, в лагере, на смене, после. Друзья, друзья друзей – со временем. Привязанность затухает, как пламя. Часто расстояние усугубляет. Лишь фотографии те страсти отражают. Время проходит. Глядишь на них – уже и не болит, в жар не бросает, как раньше, жизнь себе без них ты представляешь. Нет? Нет. Нет – значит, нет. Помнишь его? Знаешь? Знал. Так бывает. Только казалось, что ничто не разлучит. Новые встречи уже так не вдохновляют. Даже желая, знаешь, чем закончится. Опыт. Он чувства остужает. Ты и готов, но по рукам бьет время. Было, значит, будет. Монотонно, одинаково оно бежит.

Артек был в моей жизни. Говорят, в прошедшем времени такого не бывает. Как заклинание раз от раза повторяют. Всегда с ним. Навсегда АРТЕКОВЕЦ. И еще много-много разного. Все это там. Говорят, никто не понимает, что кончится. Время и его растопчет в прошлом. Память четкость представлений потеряет. Нет того чувства кожей, ощущения близости. Появится стеснение, как к малознакомому. Нет, без отвращения, но с легкой брезгливостью. Уже и не мое. Желание не свербит, как с человеком близким. Прожито немало. Но! Жизнь течет. Сквозь него курс твой прошел. Теперь чего-то не хватает, понять не можешь. Жизни колесо тебя в новый круговорот заводит, отвлекает. Годами путь от него время измеряет. И все же опыт жизни там дает свое. Меньше не хочешь. На мелкое себя тратишь с трудом. «Было – значит, будет» – понимаешь. Время, сделав круг, вернет тебя, каждого, кто был там. Нет, не в Артек, в то состояние. Ты, даже если не осознаешь, идешь к нему – опытным путем, ежедневно, возможно, сам не понимая как. Без памяти, наугад, на ощупь. Лишь время намекает, что пора – сегодня, нет, вчера. Зудит.

Маме

Среди множества обитателей Артека встречались те, кто редко видел своих родителей. Чаще всего они были, но по разным причинам оказывались отдалены от детей. Те, в свою очередь, населяли многочисленные специализированные учреждения, где в роли родителя выступает государство. Каким бы оно ни было и какими бы ни были родители: родными, приемными – все это неправильно. И нет хороших детдомов и тем более интернатов, пусть простят меня их работники. Но не нам решать. Мы же, если такие дети существуют, обязаны их у себя принять. В лагере. Он же для всех. И мы обязаны найти способ увидеть уникальные достижения у детей под государственным присмотром. Так родилась новогодняя смена,