Килейский котел - Андрей Андросов

— Бракованный, какого шарга? Я же просил не дергать.

Механик дернулся, вцепившись рукой в трубу. Его разум лихорадочно перебирал варианты, откуда говоривший мог узнать его имя. До ушей, словно сквозь глухую вату, доносился лязг отодвигающихся засовов.

Парнишка сжался в комок, когда огромная тень надвинулась на него из дверного проема, и протянул дрожащую руку в сторону Брака.

— Это…

— Пацан, да что ты вечно трясешься, как жир на жопе у моей мамаши? Говори прямо, зачем стучал.

— Это не я.

— Шаргова плесень, а кто тогда?

Тонкий писк паренька терялся в звуках второго голоса, как стрекотание флира рядом с разогнавшимся гигатраком. Очень знакомым гигатраком.

Брак внезапно почувствовал, как по позвоночнику поднимается холод, а где-то в глубине щек становится горячо. Труба под пальцами смялась как комок теста.

Верный, давно уже не подводивший протез вдруг неестественным рывком выгнулся в сторону, и механик мешком рухнул на пол, звонко приложившись затылком об кирпич.

Глава 10

Мерное дребезжание стекла убаюкивало. Д-р-р-р-р… Д-р-р-р-р…Д-р-р-р-р… Под спиной было мягко, от затылка тянуло блаженным холодом, а на губах оседал мерзкий привкус чего-то лекарского и травяного. Брак едва заметно приоткрыл глаза, затем закрыл, не до конца поверив в происходящее. И снова открыл.

Он здорово поменялся.

Три года — немалый срок, особенно когда тебе семнадцать, а тело еще не до конца осознало, что пора завязывать с ростом. Брак и сам иногда с трудом узнавал себя в зеркале — он вытянулся почти на половину ладони, выправил исковерканную костылем осанку и даже нарастил какую-никакую мускулатуру, ворочая железки в мастерской. Разве что лицо осталось почти прежним, несмотря на трехдневную темную щетину. Чуть глубже запали глаза, некогда бледная кожа обветрилась и загорела, болезненная худоба разгладилась, скрыв выступающие скулы… А в остальном он остался все тем же Браком, разве что избавившимся от некогда привычного затравленного выражения.

Д-р-р-р-р…

Но Логи… На нем природа словно бы решила разом отыграться за всех тех, кто по преступному недогляду родился недостаточно высоким, сильным или попросту здоровым. Пожалуй, из всех знакомых Браку людей один лишь Торден мог похвастаться похожим великанским ростом, при котором любой потолок кажется излишне низким, а подчиненные и дверные проемы начинают всерьез опасаться за свои косяки. Но канторец был крепко и гармонично сложен, с широкими плечами, узкими бедрами, прямой спиной и аристократически длинными пальцами. Приталенная летная куртка сидела на нем красиво и естественно, как военный мундир на какой-нибудь республиканской статуе, воспевающей героические подвиги своего прообраза и бесстыже ему льстящей.

Приталить что нибудь на Логи не сумел бы самый искусный портной, даже с захваченной в заложники семьей и стволом баданги у головы. Невозможно работать с тем, чего настолько не существует в мире. А при попытках это представить пасует даже самое смелое воображение. Толстяк был здоров, необъятен и настолько велик, что потуги впихнуть его в одежду нормального размера потерпели бы сокрушительный крах еще на этапе подготовки. Все равно, что одеялком гигатрак укрывать.

Хотя одет Логи был как раз в нечто, похожее на то самое одеяло, с которым бы наверняка получилось. В едва слышно шелестящей при каждом движении горе канторского шелка с трудом угадывался обычный домашний халат, расшитый цветочками.

Д-р-р-р-р…

А вот лицо у него поменялись мало — мордастое, мясистое, с упитанными щеками и светлыми, словно выгоревшими на солнце бровями. Шея стала толще, добавилась пара мелких шрамов на обширной лысине, да поперек хари протянулась искусно сделанная кожаная повязка на глаз — красная, с глубоко выдавленным черным тиснением, изображающим выпученное око с багровым зрачком.

Заметив, что Брак очнулся и тайком разглядывает его, толстяк прекратил нервно мерить шагами комнату и замер напротив кровати, вперившись взглядом в лежащего калеку. Тот прекратил притворяться и ответил тем же.

Дребезжанье стекла стихло.

— Даже не знаю, чего мне сейчас хочется больше, — нарушил молчание толстяк. — Обнять тебя, или вломить за то, что так долго добирался.

Голос у него был под стать всему остальному. Выстроенная на столике батарея бутылок от этих звуков снова задрожала.

— По-прежнему предпочитаешь бить лежачих? — тихо спросил Брак, скривившись от боли в затылке. — Ногами, небось. С таким-то брюхом наклоняться…

— На тебе я еще и попрыгаю. Для надежности.

Логи провел рукой по лысине, потеребил завязку халата и шумно вздохнул. Ему явно было неловко.

— Сильно я тебя?

— Ты вообще здесь не при чем, — поморщился Брак, с трудом сводя из рваных обломков воспоминаний картину произошедшего в коридоре. — Я ждал… Точнее, я ждал не тебя… Неважно. Считай, что я очень сильно удивился, услышав твой голос. И неудачно упал.

— Удивился. И неудачно упал, да, — саркастично хмыкнул Логи. — Скажи, Бракованный, как ты ухитряешься даже такой прекрасный момент свести к самому занудному объяснению в мире?

— Гразгова блевота, а чего еще тебе надо? Будто ты сам не удивился.

— Я? Нет, — широко улыбнулся толстяк, подходя ближе. — Я не удивился, Бракованный.

Он набрал полную грудь воздуха, склонился над кроватью и заорал, давая волю эмоциям:

— КАКОЙ К ШАРГОВОЙ МАТЕРИ УДИВИЛСЯ? ДА Я ПРОСТО ОХЕРЕЛ!

Пока Брак осторожно мотал головой, пытаясь избавиться от звона в ушах, и тайком вытирал с лица брызги слюней, толстяк успел навернуть пару кругов по комнате, остервенело пнуть не выдержавший такого надругательства столик, и сейчас потрясал чудом уцелевшей в катастрофе бутылкой.

— Удивился? Удивился? Еще как удивился, Бракованный!

Дверь в комнату осторожно приоткрылась и в нее тут же прилетела бутылка, с предсмертным звоном расплескавшись по стенам облаком осколков и брызгами бордового вина.

— Не ты, Бракованный! Свали! — рявкнул Логи, даже не посмотрев в ту сторону. Дверь поспешно закрылась. — Да я подумал, что с ума схожу! Что ты, как в дурацких сказках, явился по мою душу, чтобы вечно меня гнобить своим занудством.

В стену полетел брошенный могучими руками комод, а следом за ним — прикроватная тумбочка. Из под неплотно закрытой дверцы через всю комнату протянулся шлейф сероватого порошка, медленно оседающий на толстый ковер.

— Паренька и в самом деле так зовут? — поинтересовался механик, с трудом удерживаясь, чтобы не вскочить и не присоединиться к буйству толстяка. — Бракованный?

— Да! То есть нет, не так… Шаргова плесень, какая в жопу разница,