Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

в одностороннем порядке, самым значимым было утверждение категории «большое депрессивное расстройство», которое совместило в себе все формы расстройств настроения с пониженным самочувствием. О катастрофических последствиях этого шага нужно поговорить отдельно, пока же отметим, что против такого поступка была значительная часть специалистов из команды Спитцера464. Другие диагностические категории нередко становились продуктом компромисса между различными комитетами команды.

Классификатор болезней включил в себя 265 различных диагнозов, и далее, с каждым пересмотром, их число лишь возрастало, но можно рассматривать период последней четверти XX века и начала века XXI как господство второй великой триады психических расстройств. Это ныне всем хорошо известные депрессия, маниакально-депрессивный психоз и шизофрения. О генезисе последнего мы уже писали, остановимся кратко на расстройствах настроения. Эмиль Крепелин, как и другие его коллеги в XIX веке, считали расстройства настроения единой областью, имеющей общие принципы. В своем учебнике 1900 года он объединил их все в одну большую группу – «маниакально-депрессивное помешательство», но, несмотря на высокий авторитет Крепелина, среди биологически ориентированной психиатрии эта его идея не была поддержана. Создатели новой психиатрии ориентировались на открытие психиатра из Восточного Берлина Карла Леонгарда, который в 1957 году ввел жесткое деление заболеваний по полярности: однополярная депрессия против биполярного расстройства (с чередованием фаз мании и депрессии).

Исправляя сломанный мозг

Вместе с появлением DSM и укреплением системы диагнозов происходит новый виток развития психофармакологии. Базой для восприятия ее как естественной основы психиатрии становится утверждение биологической модели «сломанного мозга» как нормы. В одноименной и особенно влиятельной книге доктор Нэнси Андреасен поясняет, что «лучший способ лечения этих биологических отклонений, сегодня все еще не общедоступный, – исправить лежащее в их основе физическое отклонение, как правило, с помощью соматической терапии»465. В сфере лечения расстройств настроения, в скором времени самой доходной, появляется второе поколение антидепрессантов466, предположительно более эффективных. К середине 1980‑х между фармацевтической индустрией и академической психиатрией налаживаются сложные и далеко не всегда прозрачные финансовые отношения. А еще позднее, к концу 1980‑х, появляется третье поколение антидепрессантов, самое известное, т. н. «селективные ингибиторы обратного захвата серотонина», чрезвычайно повлиявшее на значение психиатрии для всей современной культуры. Символом эпохи становится прозак – синоним косметической психиатрии. По мнению создателя термина Питера Крамера, «прозак, казалось, придавал уверенность в общении обычно робким людям, делал их более дерзкими, наделял интровертов социальными навыками продавца»467. Отныне психиатрические препараты начинают восприниматься не как необходимое лечение для крайних форм расстройств, а как улучшители плохого самочувствия и качества жизни. Отныне всю психоаналитическую систему с долгими разговорами оказалось возможно заменить одной таблеткой. Эдвард Шортер так фиксирует это изменение: «Всегда существовала необходимость иметь дело с огромной аморфной массой несчастий, тревог и уныния. Такова роль общественной психиатрии. Когда-то эту роль выполняла религия, затем были тонизирующие средства, после – барбитураты, а в 1950‑х годах появились новые средства, такие как милтаун. В 1960‑х и 1970‑х годах возникли бензодиазепины, такие как либриум и валиум. Каждое из этих средств впоследствии уступало место следующему новому набору лекарств. В конце 1980‑х годов новым набором лекарств стал прозак и его аналоги»468. Так наступила новая эра. Эра после прозака – наша эра, когда психиатрия превратилась из отрасли работы с индивидами, находящимися на задворках общества, в основу современной культуры восприятия себя и своей жизни. Мартин Харбуш красноречиво описывает эту новую ситуацию:

…сегодня психиатрический нарратив становится все более заметным… за пределами строгих границ психиатрии… Психиатрия добилась особого успеха в своих индивидуалистических объяснениях социальной реальности в значительной степени потому, что идея «психического расстройства» при помощи разных средств все больше удалялась от своего первоначального профессионального центра, успешно колонизируя различные области повседневного социального существования. Психиатрические идеи широко используются в качестве инструментов объяснения и правдоподобных рассказов на рабочих местах, в школьных дворах, в телевизионных передачах, на онлайн-форумах и в домах обеспокоенных родителей. Они воспроизводятся на днях рождения и за чашкой кофе, в болтовне соседей по садовому участку… психиатрические интерпретация и медикализация жизни в настоящее время достигают такого размаха и мощи, которых не имели никогда ранее469.

Так психиатрия стала глобальным институтом, а ее знания – достоянием общества и основой его благополучия. Современный успех психиатрии превзошел ее саму уж точно как отдельную науку и отрасль специализированных знаний. Но все ли тут так радужно?

Глава 7

Настоящая наука?

Disclaimer

Писать о современном состоянии любого процесса, тем более процесса мирового значения, – рискованная и почти неподъемная задача. Любые глобальные события накладывают неизбежный отпечаток на мировоззрение пишущего о них, при этом не давая возможности взять временную дистанцию и подумать о проблеме отстраненно. Но нельзя создать полноценной панорамы состояния проблемы медикализации религии, если не осветить современного состояния психиатрии. Дальнейшая картина будет составлена на основании исследований многочисленных историков, социологов, антропологов, биологов, психиатров, критически настроенных по отношению к современной психиатрии. Это не маргиналы, многие из них – ученые с мировыми именами, одни сыграли значительную роль в развитии биологической революции, другие подтверждают свои выводы анализом огромных массивов данных. Мы сознаем, что приведенная ниже модель не отражает всех позиций и в официальных источниках информация по многим вопросам будет диаметрально противоположной. Но наше исследование обращается к проблемам психиатрии с целью ответить на вопрос: есть ли основания считать, что современная наука имеет достаточно данных для понимания и интерпретации религиозных переживаний? Для реализации этого замысла целесообразнее всего привлекать самую современную и наиболее серьезную критику, дабы испытать на прочность основания научного знания.

Что не так с диагностикой?

Если познакомиться с современной социальной рекламой, связанной с проблемами депрессии, то можно прийти к неутешительным выводам: мы живем в обществе, где каждый четвертый может испытывать проблемы с психическим здоровьем. Но ведь это по меньшей мере странно – психиатрия пережила период биологической эйфории лишь затем, чтобы констатировать, что четверть населения страдает от психических расстройств. Так в чем же прогресс научного знания? Критики замечают, что четверть населения не может страдать болезнями мозга, такая цифра возможна лишь благодаря влиянию культуры. А то, что психиатрия последовательно входит в пространство культуры, очевидно, ведь фактически сейчас она чрезвычайно преуспела в объяснении социальной реальности, медикализировав широкий спектр проявлений жизни и сделав нарративы медикализации нормой повседневного общения и самооценки. Процесс этот включает в себя несколько составляющих, и первая – уже знакомая нам система диагностирования.

В своем труде по критике психоаналитического наследия в психиатрии, написанном в начале XXI века, Джоэл Перис в целом радужно оценивает перспективы дисциплины в новом тысячелетии, но некоторые моменты вызывают у него немалую обеспокоенность, один из них – система диагностирования болезней. Как психиатр с многолетним стажем и университетский преподаватель, он видит в ней угрозу развития дисциплины, в частности замечая:

DSM никогда не предназначалось для описания болезней так, как это могли бы сделать обычная медицина или хирургия, а только для того, чтобы обеспечить общий язык для дисциплины. Основные психиатрические диагнозы – не «настоящие болезни»… Некоторые проблемы, присущие DSM, исчезают, как только мы понимаем, что это всего лишь примерная карта неизведанной области. Я учу своих студентов основательно изучать DSM, но не принимать его за истину в последней инстанции. Реалистичный взгляд заключается в том, что это временная система, которая лучше, чем та, что была до нее470.

Проблема в том, что такой взгляд на психиатрические диагнозы не разделяется массовой культурой, фармацевтической промышленностью, многими врачами-практиками