Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

как раз в это время, зафиксировала в последних главах своей книги драматичный период слома системы. Один из пожилых психиатров в беседе с ней так выразился о происходящих процессах: «У вас есть возможность увидеть нашу профессию во всей красе ее заката»440. В то же время такие непримиримые критики психоанализа, как Перис, увидели в начале 2000‑х восход новой эпохи психиатрических исследований. Правда, и у них можно заметить некоторые ностальгические нотки: «Было время, когда мы являлись единственными, кто общался с пациентами (даже если мы мало что могли для них сделать). Сегодня я часто слышу, как пациенты жалуются на психиатров, которые принимают их по пятнадцать минут и выписывают рецепт, чтобы выпроводить из кабинета»441. Новая биологическая психиатрия столкнулась с новыми проблемами, о которых мы и поговорим далее.

Подводя итог истории с фрейдизмом, отметим, что фактология вакханалии продавленных воспоминаний и краха психиатрического психоанализа плохо известна специалистам-гуманитариям, они, как и прежде, видят во фрейдизме глубоко научную теорию, проливающую свет на особенности устроения человека. И то, что в 1990‑е годы на фоне всех провалов психоанализа выходят религиоведческие исследования индуизма, полностью построенные на нем, свидетельствует об этом как нельзя лучше. Фрейдизм, в данном случае не важно, какой это вариант фрейдизма – Лэнга, Лакана или кого-то еще, – оказывается очень удобной системой для философских спекуляций. Они изысканно покрываются флером научной достоверности и академической респектабельности, сохраняющейся за фрейдизмом, тем самым им придается больший вес якобы строгой научности. С точки зрения современных открытий получается, что все рассуждения о бессознательном весят не более, чем история с большой истерией Ж.-М. Шарко, но как диагноз «истерия» прочно вошел в массовое сознание, так же не менее, а даже и более прочно закрепилась в нем концепция фрейдовского бессознательного со всем сопутствующим антуражем.

Глава 6

История психиатрии-2

Рождение империи

Антипсихиатрический старт

Одним из основных недугов отечественной гуманитарной мысли, направленной на осмысление феномена психиатрии, представляется ее зацикленность на проблемах, личностях и аргументах антипсихиатрического движения. В этом нетрудно удостовериться, сравнив, сколько трудов антипсихиатров и сколько работ крупных историков психиатрии издано на русском языке: если в первом случае переведено большинство основополагающих текстов, то во втором суммарное количество составляет ноль. Напомним, что антипсихиатрия не возникла как цельная система и не образует единого движения. Термин был придуман в 1967 году соратником известнейшего британского психиатра Рональда Лэнга, левым интеллектуалом442 Дэвидом Купером, для обозначения собственной группы на организованном ими же конгрессе «Диалектика освобождения». Ни Мишель Фуко443, ни Томас Сас444, ни Ирвинг Гоффман себя так не называли и не позиционировали, даже Лэнг впоследствии дистанцировался от этого маркера. Идеи, развиваемые интеллектуалами, объединенными рубрикой «антипсихиатрия», тоже существенно разнятся. Если Фуко использовал свои исследования психиатрии как иллюстрацию капиллярной природы власти и развития универсальных механизмов подчинения, то Гоффман был антропологом-практиком, отработавшим год в мэрилендской лечебнице в должности помощника спортивного тренера и видевшим в болезни иллюстрацию процесса социальной стигматизации. Лэнг был философствующим психиатром, создавшим психиатрическую коммуну Кингсли-Холл и мечтавшим о преобразовании психиатрии на основании креативного понимания природы болезни, Сас же гордился тем, что ни дня не проработал в лечебницах, и выступал за полное уничтожение психиатрии как института, в крайнем случае за отделение ее от государства и упразднение представления о душевной болезни. Клеем, скреплявшим идеи так не похожих, а порой и противоречащих друг другу мыслителей, был протест против всех форм авторитета – это стало нормой для эпохи Вьетнамской войны. Но главная сложность вовсе не в разнородности и разнонаправленности идей движения, а в том, что оно возникает в переломный момент истории психиатрии. Среди основных его проблем можно выделить несколько.

Первую мы разобрали в предыдущей главе – для классиков антипсихиатрии (Гоффмана, Саса и Лэнга) дисциплина носит отчетливо фрейдистский характер: неточность диагнозов, волюнтаристское диагностирование, стигма и отсутствие биологических оснований, болезнь как креативное состояние (у Лэнга она даже могла стать разновидностью хорошего ЛСД-трипа), романтическое слияние болезненного и религиозного. Все это (или почти все) – достояние уходящей эпохи истории психиатрии.

Вторая проблема – начало биологической революции. В большей степени та психиатрия, против которой выступали антипсихиатры, была легитимна, пока биологическая революция не обрела полномасштабности, движение же сформировалось в самом ее начале, многое из того, что антипсихиатры критиковали, отмерло само собой.

Третья проблема – большое количество фактических ошибок и неверных интерпретаций, игнорирование новых данных и незнание исторических фактов. Для исследователей 1960‑х годов все эти недостатки простительны, но когда их же идеи используются как прорывные в понимании психиатрии для гуманитарной мысли сейчас, более полувека спустя, – это уже не вписывается ни в какие разумные рамки.

Из-за устойчивости ошибок в культурном коде отдельные аргументы антипсихиатров приобрели мемный характер и почти всегда вспоминаются в случае обсуждения проблемы. Так, известный эксперимент Дэвида Розенхана, результаты которого вышли в 1973 году в престижном журнале Science445, стал притчей во языцех, но что он на самом деле доказал? Напомним, что в ходе эксперимента группа социологов добилась госпитализации, заявив, что слышат голоса, их поместили в лечебницу и не выпускали, хотя вели они себя совершенно нормально. Но как еще должны были вести себя психиатры с людьми, намеренно симулировавшими известные симптомы болезни, и почему они должны были их сразу же отпустить, если хорошо известно, что временное улучшение в течении болезни еще не свидетельствует о выздоровлении? Тот факт, что симптомы болезни можно подделать, также не говорит об отсутствии реальной болезни, скорее это должно было бы интерпретироваться как осторожность психиатров и внимательное отношение к судьбе пациентов и как то, что есть общепринятые представления о симптомах. Такую же роль играет и известное исследование «Нью-Йорк – Лондон» по диагностированию одних и тех же больных США и Великобритании, когда американские психиатры, просматривая видеозаписи с интервью, склонны были ставить шизофрению, британцы же предполагали маниакально-депрессивный психоз. Но такие расхождения были возможны до появления единой общепризнанной критериологии психических расстройств, которая стала одним из достояний новой психиатрии. Американские психиатры тех лет действительно рассматривали все переживания, содержащие галлюцинации, как шизофрению, порой даже пациентов без психоза именовали «амбулаторными шизофрениками».

Это может показаться удивительным, но именно антипсихиатрия и поднятая ей общественная кампания стали одной из важнейших причин формирования биологической парадигмы и наступления новой эры для дисциплины. Ответить на аргументы антипсихиатров, зачастую высказываемые очень убедительно, можно было только с фактами на руках, фрейдизм был на это не способен, а биологическая традиция, или, как ее стали называть, «неокрепелинианство» (хотя сам Крепелин никогда не был сторонником лишь биологической психиатрии), оказалась способной. Но антипсихиатрическое движение потерпело неудачу во второй раз, когда связало себя с деятельностью Гражданской комиссии по правам человека, основанной в 1969 году при участии Ирвинга Гоффмана, Томаса Саса и Церкви сайентологии. Фактически комиссия стала дочерним подразделением церкви, а ее деятельность была направлена на реализацию заложенной Хаббардом программы по уничтожению психиатрии как опасного конкурирующего института446. Благодаря этому в психиатрических кругах антипсихиатрию превратили в пугало, тем самым редуцируя любую критику института до набора банальных глупостей, нередко основанных на идеологическом базисе. Современные психиатры не воспринимают аргументы этой традиции всерьез, а ярлык «антипсихиатрия» нередко навешивается для диффамации неудобной критики. Правда, это вовсе не значит, что все интуиции антипсихиатров были ложны или что в современности не существует марксистски ориентированных трудов, критикующих психиатрию уже на современном уровне работы с материалом.