Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

т. н. войны памяти418, где сторонники психоанализа активно противостоят атакам на ключевую для традиции концепцию. Сам механизм психоанализа укоренен в наивном представлении о памяти как бесконечной кинопленке, фиксирующей все события прошлого и лишь на время цензурируемой вследствие травматических переживаний. Такое представление полностью опровергнуто современными исследованиями памяти, согласно которым память всегда есть реконструирование прошлого опыта, осуществляемое при использовании доступных разуму современных источников, поэтому она легко поддается корректировке и даже полному переконфигурированию. Любопытно, что прошедшие процедуры «восстановления» памяти, например сессии суггестивного гипноза, уже не могут отличить образы и нарративы, которые были созданы вместе с гипнотерапевтом, даже если они были совершенно фантастическими, от своих собственных воспоминаний. Как показывают специальные работы, процедуры «восстановления» разнятся в зависимости от содержания. Так, на формирование «воспоминаний» о сатанинских ритуалах уходит больше времени; по свидетельству Шеррилл Малхерн, «они начинаются как изолированные образы… которые должны быть постепенно идентифицированы и собраны воедино»419. В ситуации с памятью об абдукциях (так на уфологическом жаргоне обозначается похищение пришельцами) большую роль в конструировании нарратива играли эксперты-уфологи, чаще всего либо принимавшие непосредственное участие в сеансах терапии, либо помогавшие терапевтам.

Не лучше обстоит дело и со вторым основанием психоаналитической практики – влиянием на память травмирующего события. Как показали многочисленные исследования, связанные с разработкой диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство», травмирующие события вовсе не автоматически вымарываются из памяти, скорее наоборот, они становятся навязчивыми воспоминаниями, от которых зачастую очень тяжело избавиться. Экспериментальных подтверждений реальности вытеснения воспоминаний оказывается достаточно мало, и чаще всего они встречаются в тех случаях, когда ранние воспоминания о насилии вытесняются более поздними, более страшными травмами420.

Рука об руку с вакханалией подавленных воспоминаний идет и синдром множественных личностей, чаще всего напрямую связанный с процессом вытеснения травмирующего переживания. Расстройство множественной личности стало ответом на вопрос о том, как ребенок мог забыть страшный эпизод из детства. Вот как суммирует логику процесса Шоуолтер:

Врачи и психотерапевты утверждали, что дети справлялись с болью, страхом и шоком, вызванными сексуальным насилием, путем расщепления или диссоциации. Память о насилии всегда присутствовала, но содержалась в другой личности или во множественных фрагментах личности… которые появились на свет, чтобы справиться с травмой. Терапевты могли связаться с этими субличностями с помощью гипноза, используя внутреннего помощника, который является посредником между различными фрагментами… Когда в начале 1980‑х годов совпали теории о сексуальном насилии в детстве, диссоциации и подавленных воспоминаниях, началась современная эпидемия синдрома множественной личности421.

Как и в случае с воспоминаниями, у моды на синдром множественной личности также был предшествующий культурный образец – это известная книга «Сивилла» (1973) Флоры Шрайбер, повествующая о женщине, чья психика содержала внутри себя шестнадцать субличностей. Стоит отметить, что исследователям спиритизма XIX века, в первую очередь Обществу психических исследований, такие феномены были хорошо известны, именно от них тема и перешла в круг Фрейда, где получила интерпретацию через теорию бессознательного.

Когда речь заходит о множественности личностей, обычно возникает ассоциация с шизофренией, ведь этимологически шизофрения – расщепление сознания. Эта ассоциация ошибочна по ряду причин, прежде всего потому, что в шизофрении, как мы указывали в прошлой главе, никакого расщепления личности не происходит. Кроме того, есть конкретные отличия двух расстройств: на синдром множественности личности не оказывает влияние ни одно лекарство, облегчающее течение шизофрении; периоды расщепления не отражаются на повседневной жизни человека, тогда как шизофрения делает жизнь невозможной; для синдрома не характерно стандартное для диагноза «шизофрения» расщепление мыслей, чувств и телесных реакций. Если синдром и похож на шизофрению, то лишь в малой степени. Влиятельный философ психиатрии Ян Хакинг, посвятивший этой проблеме специальное исследование, задается риторическим вопросом: «„А оно реально?“ – вопрос сам по себе не совсем ясный. Классическое толкование слова „реальный“ принадлежит Дж. Л. Остину, основателю философии обыденного языка. И он настаивал на необходимости задать вопрос: „Что реально?“… реальным что-то может быть лишь в свете определенного способа бытия»422. Разбирая различные мнения и понимания проблемы, Хакинг приходит к ожидаемой взвешенной формулировке вопроса: «Является ли раздвоение личности настоящим расстройством, а не результатом социальных обстоятельств, допустимым в культурном плане способом выражения огорчения или несчастья?»423 Многие исследователи дают на этот вопрос положительный ответ, определяя синдром множественности личностей как ятрогенное расстройство, порождаемое креативным взаимодействием страдающего от внутренних и внешних проблем пациента и его терапевта; иные прямо говорят об «упражнении в заблуждении»424, другие утверждают, что «внушение, социальная поддержка, подготовка, основанная на ожиданиях, и вознаграждение вниманием могут создать и поддерживать вторую личность»425. Главной ошибкой терапевтов здесь может быть не столько создание нарратива, сколько поддержание уверенности пациента в реальности существующего у него расщепления.

Стоит отметить, что синдром множественности личности, как и многообразие историй о ритуальном насилии, не исчез из психиатрического и тем более социального поля. Сейчас они существуют в рамках форм реабилитации жертв культового насилия и в дискурсе о психических механизмах, использующихся в новых религиозных движениях426.

Не потеряли актуальность эти идеи и в сфере исследований религии, что в особенности заметно по той линии в изучении паранормального, которую в последние пятнадцать лет активно продвигает ведущий американский религиовед Джеффри Крайпл. Крайпл, получивший за свою основанную на фрейдизме докторскую о Рамакришне приз Американской ассоциации исследователей религии, создал среду, в которой обращение к фрейдистской методологии изучения истоков религиозных переживаний и использование идеи вытеснения воспоминаний стали нормой. Один из ярких примеров этой традиции – книга Дэвида Гальперина «Близкий другой: скрытая история НЛО»427, в которой автор настойчиво проводит линию объяснения феномена НЛО посредством влияния вытесненного травматического события, имеющего сексуальный характер. Гальперин настаивает на валидности некоторых свидетельств, полученных в ходе гипнотических сессий с жертвами абдукции, правда, видит в них скрытые аллюзии на пережитое в детском возрасте насилие. Интересно, что Гальперин осведомлен о критической традиции феномена вытесненных воспоминаний, но намеренно ее игнорирует.

Разрушение воздушного замка

Но публичное падение психоанализа было лишь бледной тенью процесса полной дискредитации его в западном психиатрическом сообществе, происходящего параллельно с ажиотажем вокруг фальшивых воспоминаний. К 1960‑м годам в американской психиатрии назрело немало проблем, решение которых в рамках психоаналитической психиатрии было просто невозможным. Выходом из ситуации была разработка новой биологической модели психических расстройств, в ее авангарде оказалась группа психиатров и биологов Вашингтонского университета – Эли Робинс (1921–1994), Самуил Гузей (1923–2000), Джордж Винокур (1925–1996), идеей которых стало применение к психическим болезням системы выявления заболевания клинической медицины (история, симптомы, течение, признаки) и максимальная формализация как процесса диагностирования, так и процесса лечения. Группа высказывала открытое неприятие фрейдизма, один только факт, что в их уборной рядом с унитазом висел портрет Фрейда, свидетельствует о многом.

Причины отвержения психоанализа были многообразны. Прежде всего это то, что именовалось «заброшенностью психически больных»428. Психоанализ как терапия, рассчитанная на расстройства, в которых пациент сам активно участвует в наррации о своем опыте, совсем не подходила для тяжелых случаев, когда пациент находился в состоянии полной невменяемости, а именно такие больные всегда и составляли основу психиатрии. В американском сообществе психиатров возникла странная картина – высший эшелон работал с расстройствами средней тяжести и почти не видел настоящих больных. Гуру обучали работе с психотиками своих студентов, при этом практикуясь лишь на невротиках. По воспоминаниям современников429, даже Элвин Семрад почти не работал с тяжелыми случаями шизофрении, а его