Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

галлюцинации или кошмарные видения, не имеющие патологической основы, а лишь свидетельствующие о тонком художественном воображении; осознанные видения – культурно-специфические символические представления психических процессов; бессознательные видения. Таким образом, опыт Рамакришны понимается не как патологический, а как реальный и культурно специфичный, но при этом интерпретирующийся через категориальный аппарат, открытый психоанализом. В модели Какара переодевания Рамакришны не представляют собой извращений, если понимать их как традиционные для культуры бхакти элементы.

Надстраивается над работой Сила, в то же время углубляя ее положения, исследование Джеффри Крайпла «Дитя Кали: мистическое и эротическое в жизни и учении Рамакришны»396. Реконструируя биографию Рамакришны по неизданным и не переведенным на английский язык неофициальным версиям, Крайпл рисует сложную картину, сочетая редукционистские элементы интерпретации с нередукционистскими. Крайпл полностью разделяет убеждение в скрытом гомоэротизме Рамакришны, вызванном детской травмой, при этом делит полученные им опыты на гетеросексуальные и гомоэротические. Но Крайпл не считает верным сведение самих опытов лишь к патологическим галлюцинациям и вариациям психических расстройств, напротив, он утверждает их адаптивную ценность и даже возможность сообщения реального откровения из‑за совмещения «физического и эмоционального переживаний сексуальности и… глубочайших онтологических уровней религиозного опыта». Он пишет: «…уважая религиозный мир Тантры, я решил интерпретировать мистико-эротические переживания Рамакришны в рамках тантристской вселенной. Таким образом… переживания святого „исходили“ из онтологической основы его „тантрического мира“… Более того… такое осознание должно пониматься как подлинный религиозный опыт»397. В исследовании Крайпл, как действительно компетентный религиовед, проводит сложную аналитическую работу, выбирая из описания видений Рамакришны элементы, укорененные в традиционной тантристской практике, и отделяя их от личного гомоэротического «словаря» Рамакришны. Для общей стилистики Крайпла вполне характерно смешивать материальное и трансцендентное и признавать одновременно и шакти как божественную энергию и либидо как сексуальную.

Примеры работ такого плана можно умножать еще долго, вспомнив приложение эго-психологии к пониманию сути дзена Гербертом Фингаретте398, систематический анализ буддийской абхидхармы Джеком Энглером399, интерпретации практик Игнатия Лойолы как отражения либидозного и нарциссического содержания Уильямом Мейсснером400, толкование unio mystica как доступа к глубинам суперэго Дэном Меркуром401, а также полюбившуюся многим исследователям религии теорию транзитивного объекта Дональда Винникотта402, в котором любящую мать начинает заменять любимая игрушка, символизирующая контроль матери, что открывает доступ к интерпретации значимых религиозных объектов и личностных отношений с Богом, и т. п.

Конечно, можно было бы вступить в полемику со всей этой традицией как в ее патологическом, так и в интегративном изводе, но такое занятие не имеет смысла по простой причине. Вся богатейшая традиция интерпретации религии через спектр психоаналитических теорий легитимна до тех пор, пока есть конвенциональное убеждение в том, что сама психоаналитическая традиция выработала методологию познания скрытых реальностей психологической жизни субъекта, лечения его травм и улучшения его состояния. Но, как показывает история, это вовсе не так.

Безрассудство вытесненных воспоминаний

Закат психоанализа, по крайней мере в западном мире, начинается с вакханалии подавленных воспоминаний, бум на которые возникает с конца 1970‑х и длится до конца 1990‑х годов. Идея того, что воспоминания о травмирующих событиях, преодолевающих по силе воздействия стимульный барьер, могут быть вытеснены и забыты, была сформулирована еще Фрейдом и стала одной из основ практики и теории психоанализа. Механизм здесь выглядит таким образом: когда происходит некое событие (у Фрейда всегда сексуального характера и нередко инцестуозного плана), то в работу включаются три защитных механизма: полусознательное решение контролировать и скрывать неприемлемые импульсы, чувства, действия; подавление – бессознательный механизм, изгоняющий неприемлемые идеи, фантазии, аффекты; диссоциация – отделение кластеров ментального содержимого от сферы осознаваемого. Таким образом, невротические переживания оказываются обусловлены травмой, следы которой пропадают из памяти человека. Задача аналитика восстановить травмирующее событие, проработать его с пациентом, дабы устранить невротическую реакцию. При этом сам процесс восстановления выглядел уже на первых этапах развития традиции достаточно специфично. Для иллюстрации приведем здесь одно из классических мест работы с травмирующим воспоминанием из совместного труда Фрейда и Брейера «Исследования истерии».

К Фрейду за консультацией обратилась молодая женщина, работающая гувернанткой. По словам Фрейда, «ее донимали дурное настроение и усталость, изводили субъективные обонятельные ощущения из числа истерических симптомов»403, главными из которых были навязчивые обонятельные галлюцинации. После расспросов Фрейда о специфике запахов девушка пришла к выводу, что ее донимает аромат подгоревшего пирога. Далее Фрейд начал поиск события, связанного с этим запахом, которое могло бы сильно травмировать пациентку. Погрузившись в сомнамбулический транс, девушка смогла «вспомнить» причину одержимости запахом:

Я была с детьми в классной и играла с ними (с двумя девочками) в пекаря, тут принесли письмо, которое только что доставил почтальон. По штемпелю и почерку я догадалась, что письмо пришло от моей матери из Глазго, хотела его вскрыть и прочесть. Но тут на меня накинулись дети, выхватили у меня письмо из рук и закричали: нет, сейчас тебе читать его нельзя, его наверняка прислали тебе на день рождения, до тех пор оно побудет у нас. Пока дети со мной играли, неожиданно пошел сильный запах. Дети позабыли о пироге, который они пекли, и он подгорел. С тех пор меня преследует этот запах, я чувствую его повсюду, особенно когда волнуюсь404.

Фрейд несколько раз уточнил, уверена ли она, что именно это событие стало причиной ее расстройства, и получил утвердительный ответ, но это его не удовлетворило. Он пишет: «Я не мог довольствоваться этим объяснением. Все это звучало вполне убедительно, но чего-то недоставало, не было подходящей причины, по которой неоднократное возбуждение и столкновение аффектов непременно должны были привести именно к истерии»405. Логично, ведь, по мнению Фрейда, которое как раз укреплялось в те годы, у истерии должно быть сексуальное происхождение. Поэтому Фрейд мягко давит на пациентку, предлагая ей свою интерпретацию ситуации: «…не думаю, что только в этом причина вашей любви к детям; скорее мне кажется, что вы влюблены в вашего хозяина, директора, возможно, вы и сами не отдаете себе отчет в том, что питаете надежду на самом деле занять место их матери…»406 На это девушка, находящаяся в состоянии транса, отвечает утвердительно и сразу же представляет колоритный рассказ о том, как у нее развилась симпатия к хозяину. Поскольку, несмотря на, казалось бы, удачный результат терапии, симптомы не проходили и пациентке даже становилось хуже, Фрейд продолжил попытки «проникновения» в ее память на других сеансах, при этом настаивая на ее способности во время транса вспоминать события с особой яркостью и живостью. Фрейд был убежден, что запах пирога лишь замещает запах сигарет, которые постоянно курят в доме, в частности и хозяин. В итоге возникает новая сцена, характерное описание «проникновения в память» дает здесь Фрейд:

– Вот мы уже все сидим за столом: хозяева, француженка, экономка, дети и я. Но тут все как обычно.

– Смотрите, смотрите на эту картину, она меняется, появляется что-то необычное.

– Да, там гость, главный бухгалтер, старый господин, который любит детей, как собственных внуков, но он так часто обедает в доме, что и в этом нет ничего необычного.

– Потерпите, взгляните на картину, сейчас наверняка произойдет что-то необычное.

– Ничего не происходит. Мы встаем из‑за стола, детям пора прощаться и подниматься вместе с нами на третий этаж, как всегда.

– Что теперь?

– Да, это особый случай, теперь я узнаю этот эпизод.