Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

После краткого обзора истории начального этапа развития психиатрии возникает вопрос: а было ли в ней место религиозным проблемам? Нужно признать, что антиклерикальная полемика в духе французской традиции не являлась неотъемлемой частью научной программы психиатрии366. Дисциплина была слишком сосредоточена на внутренних проблемах, не ставя себе целей перекраивания общегуманитарного знания. Но метод ретроспективной медицины, открытый Шарко, стал фоновой идеологией психиатрии, с помощью которой все вопросы, касающиеся внутреннего мира человека в прошлом и современности, оценивались как часть домена психиатрии. Т. е. психиатрия воспринималась как способ научно решить вопросы внутренней жизни. Это можно проиллюстрировать известным учебником «История психиатрии» Каннабиха, вышедшим в 1920‑е годы. Автор предполагает, что психические болезни существовали на протяжении всей истории человечества, и если раньше их пытались лечить религиозными средствами, то сегодня к ним найден научный ключ. С первых страниц книги обращает на себя внимание использование ретроспективной медицины как очевидного дискурса оценки истории. Каннабих начинает книгу рассуждением, которое может показаться естественным и современному читателю: «…надо думать, доисторическое население земного шара обращалось со своими душевнобольными приблизительно так же, как современные жители тропической Океании или сибирских тундр: агрессивные и опасные больные считались одержимыми злым духом, безобидные и тихие почитались иногда любимцами богов; первых гнали и порой избивали, за вторыми ухаживали»367. Такая экспертная позиция, априори усваиваемая психиатрией в силу ее научного статуса, помещает вопросы внутреннего мира человека, решавшиеся раньше посредством религии, в ведомство психиатрии. С одной стороны, у психиатрии были основания для ретроспективной медицины, поскольку у больных врачи наблюдали поведение, напоминающее им религиозное. Пациенты, особенно страдавшие кататонией, могли принимать религиоподобные позы (одна из самых распространенных – в форме распятия368) или испытывать экстазоподобные состояния, зачастую именовавшиеся «священным ступором», шизофреники страдали религиозным бредом, мания напоминала одержимость. С другой стороны, очевидно, что внутри религии всегда проводили границу между безумием и религиозными переживаниями (неважно, положительными или отрицательными). Ограничимся здесь двумя примерами из истории христианства. Эдвард Шортер в своем исследовании кататонии приводит одно из самых ранних описаний болезни:

В Тулузе в 1415 году монах, служивший мессу, в момент вознесения чаши «застыл в неподвижности, его глаза были открыты и устремлены вверх. Служивший вместе с ним брат увидел, что монах слишком долго остается в таком состоянии, подошел к нему и, несколько раз встряхнув его за рясу, обнаружил, что он все так же неподвижен». Среди прихожан послышался ропот. Возможно, это чудо? Врач осмотрел пострадавшего и сказал, что чуда не произошло, это «очень опасная болезнь, которую трудно вылечить». После этого второй монах продолжил службу, вознес чашу и почувствовал те же симптомы! В городе воцарилось великое смятение. Но, по мнению врачей, первый монах «в тот момент был поражен болезнью, которую они называют карош, или каталепсия, а страх от увиденного вместе с богатым воображением повлияли на второго монаха»369.

Как видим, для христиан начала XV века поразительное событие не показалось ни демоническим, ни божественным чудом, это был медицинский случай. Если пойти дальше вглубь веков, то можно обратиться к солидному исследованию раннехристианского аскетизма, проведенному Жаном Клодом Ларше на материале египетского монашества IV века370. Ларше убедительно доказывает, что в эту эпоху монахи четко отличали одержимость и вызванные демоном состояния от безумия, против последнего они употребляли меры стеснения. Проблема с ретроспективной медициной нередко заключается в том, что по аналогии с наивной психиатрией у врачей сформировалось наивное религиоведение – совокупность поверхностных знаний о религии, которые они проецируют на свою практику, тем самым якобы объясняя некоторые формы религиозных переживаний.

Не менее важен и другой фактор. Как показывает наш экскурс, на первых этапах своего развития психиатрия не смогла выработать единого видения причин психической болезни, да и сами границы болезни и системы диагностирования были столь разнообразны и не стандартизированы, что сложно говорить о единстве научной области. Общим механизмом было лечение по симптомам, успехов удалось добиться лишь к началу XX века, и то в сравнительно ограниченном варианте. Любопытно, что, хотя в психиатрии к началу XX века не произошло значительного прогресса в научном знании о болезни, в общественном мнении она все равно начинает расцениваться как адекватное экспертное знание о внутреннем мире, полностью заменяющее знание религиозное. Конечно, немалую, а возможно, и гораздо более значимую роль в этом процессе играют успехи психологии и в первую очередь психоанализа, роль которого для развития психиатрии в США и в значительной степени в Европе оказывается решающей.

Глава 5

Восхождение психоанализа

Тотальное мировоззрение

Для русскоязычного читателя включение Фрейда и его учения в историю психиатрии может показаться неуместным. Это не удивительно, ведь пришедший к нам лишь к 1990‑м годам психоанализ всегда воспринимался как дополнительная форма психологического консультирования и даже близко не играл той роли, которую он играет в США или хотя бы в Европе. Но культурная узнаваемость психоанализа (во многом именно благодаря влиянию Запада) высока и у нас, а среди интеллектуалов-гуманитариев порожденные в нем системы работы с культурой и в некоторой степени с религией являются чрезвычайно актуальными. В предыдущей главе было показано, как к началу XX века традиционная психиатрия попадает в глубочайший кризис, лишь изредка преодолеваемый случайными открытиями. В этом контексте появление психоанализа оказывается ценным явлением. Фрейд создал практику, которая указала путь из лечебниц, к ней достаточно быстро примкнули неврологи, некоторые физиологи и психиатры (например, директор Бургхёльцли Блейлер и его ближайший ученик К. Г. Юнг). Успех фрейдизма связан прежде всего с тем, что, в отличие от мешанины разнообразных нестройных классификаций, выработанных психиатрами, он создает четкое, продуманное и охватывающее все аспекты человеческой жизни учение. Психоанализ удовлетворяет главному критерию научного знания, которого чают массы, – холизму. Неудивительно, что один из величайших психиатров XIX века Эмиль Крепелин был забыт более чем на полстолетия, а большинство неспециалистов не знают о нем и по сей день. За первую половину XX века классическая психиатрия в западном мире настолько сдала свои позиции, что в одном из известнейших и моднейших трудов 1960‑х годов «Расколотое „Я“» ведущий на тот момент британский психиатр/антипсихиатр Рональд Лэнг ругал Крепелина за отсутствие гуманизма и эмпатии, уподобляя его энтомологу371.

Тотальность психоанализа подкупала, ведь это мировоззрение способно объяснить не только болезненные состояния, но и вообще все процессы культуры. Кроме того, диалоговый метод лечения, открытый Фрейдом, оказался чрезвычайно располагающим и комфортным для пациентов, не зря именно он создал базис всей последующей психологической практики. Один из видных аналитиков Хайнц Кохут даже предположил, что причиной такой тяги к сеансам становится не столько их эффективность и облегчение симптомов, сколько скрытый нарциссизм самих пациентов. Пациенты оказываются влюблены в свою собственную психику, стремятся к осуществлению своих тайных желаний и внешнему признанию, поэтому сама процедура сеансов становится для них жизненно необходимой. Правда, с точки зрения классической психиатрии очевидно, что диалог с целью регрессии к детским травмам – самая неподходящая терапия для серьезных психических расстройств. Да и сам Фрейд изначально не ставил себе цель вторгаться в психиатрию, его задачей было занять поле неврологии и создать терапию для огромного спектра легких и среднетяжелых состояний, именуемых неврозами. Теоретически психоанализ мог работать с психозами, но это не было его первоочередной задачей. Процесс захвата психиатрии психоанализом был обусловлен неумолимым стечением обстоятельств. Вследствие расовой политики Третьего рейха вековое господство немецкой психиатрической мысли было окончательно подорвано, огромное количество психологов (весь цвет психоаналитического сообщества) и психиатров вынуждено было эмигрировать,