Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Истерия после истерии

Историки медицины замечают, что, несмотря на исчезновение истерии к концу XX века, то здесь, то там постоянно возникают вспышки схожих заболеваний. Чаще всего в этих случаях говорят о синдромах. В медицине принято делить расстройства на две группы: болезнь – заболевание, причина которого установлена и дано научное объяснение ее патофизиологии (например, бактерия); синдром – совокупность уникальных симптомов и физических признаков, причина которых еще не установлена. Одним из классических примеров такого плана служит история синдрома хронической усталости, начавшаяся в США. В 1984 году пациенты одной клиники в Неваде стали обращаться к врачам со странными симптомами: головокружение, сыпь, боль в животе, ангина, головные боли, диарея, учащенное сердцебиение, одышка, затуманенное зрение, боль в суставах, чувствительность к свету, звон в ушах, колебания веса, потеря либидо, выпадение волос, потеря чувствительности кончиков пальцев, онемение лица, отеки, герпес, общая слабость, аллергические реакции на пищевые продукты. Никаких биологических причин выявлено не было. Важно то, что объяснить все эти проблемы психогенными факторами было нельзя. Общество, несмотря на всю популярность психоанализа и вышедших из-под его крыла школ, устойчиво продолжало считать психические болезни не настоящими и фактически приравнивать их диагностирование к констатации слабоволия и обвинению в притворстве. Поэтому врачи вынуждены были создать новый диагноз. Синдромом хронической усталости стали объявлять расстройство, при котором изнуряющая усталость должна была длиться не менее полугода и сопровождаться как минимум шестью из одиннадцати утвержденных симптомов (умеренная температура, боль в горле, болезненные лимфатические узлы, мышечная слабость, чрезмерная утомляемость после обычных физических нагрузок, головные боли, боли в суставах, забывчивость, нарушения сна и др.). Разумеется, все иные болезни, способные порождать сходную картину, должны быть исключены. Позднее для синдрома было введено более наукообразное наименование – миалгический энцефаломиелит. Сотни исследований, направленных на выявление физических возбудителей болезни, так и не дали результата.

Так куда же пропала истерия? И чем же болели жертвы синдрома хронической усталости и прочих сходных расстройств, таких как диссоциативное расстройство конверсионного типа или театральный тип личности, психогенное болевое расстройство или недифференцированное соматоформное расстройство?

Общего мнения на этот счет нет. Культурологи, признавая факт огромной культурной роли истерии, склонны скрываться за расплывчатыми формулировками, подобными следующей: «я рассматриваю истерию не как специфическое заболевание, а скорее как миметическую модальность, манипулятивную стратегию репрезентации…»344 Некоторые историки медицины склонны говорить о растворении истерии во множестве разнообразных психиатрических расстройств различной степени тяжести, отдельные ее симптомы, например, близки кататонии. Но если мы вспомним интуиции Джеймса в отношении самовнушения и феноменологию развития болезни у Краинского, то, возможно, у нас будет больше оснований согласиться с мнением Эдварда Шортера. В своей предваряющей исследование истории психосоматических расстройств статье он предложил оригинальную концепцию бегства в болезнь, проявляющуюся

через трансформацию эмоциональной тревоги в физические симптомы, мотивируемую выгодами, которые дает роль больного. Особый культурный и социальный контекст, а также медицинские теории эпохи предоставляют набор симптомов, из которых подсознание выбирает тот тип соматизации, который проявляется обмороками в XVIII веке; параличами, нарушениями походки, судорогами и превращением в постоянного нервного инвалида в XIX веке; расстройствами пищевого поведения и хронической усталостью в XX веке. Определяя симптомы как незаконные, культура всячески препятствует тому, чтобы у пациентов они проявлялись, они рискуют прослыть «недостойными» людьми, у которых нет реальных проблем со здоровьем. В результате на подсознание оказывается сильное давление, чтобы оно вызывало только законные симптомы345.

Т. е. истериоподобные расстройства – это протей, обусловленный культурными нормами и подстраивающий под них болезненное поведение человека. Теоретически эту гипотезу можно применить хотя бы к некоторым формам одержимости, характерным для Средневековья. Памятуя о сложной истории диагноза, ни в коем случае нельзя думать, что принятие роли больного есть сознательное решение и контролируется волей человека, речь не идет о притворстве, не идет речь и о реальности бессознательного Фрейда или Юнга, Ференци или Адлера. История показывает, что все эти концепции, начиная от первых попыток объяснить истерию расстройством женского организма в XVI веке, были обусловлены лишь культурной модой, нарративами, сказками, которые общество хотело в данный момент услышать. Объяснение религиозных переживаний через истерию было, таким образом, тоже лишь формой удовлетворения запросов секулярного сознания, одной из попыток оформления контролируемого универсума, в котором нет ничего необъяснимого, но все медикализируется и сциентизируется. Строго говоря, эта попытка провалилась, как и все формы объяснения истерии, но в то же время ее последствием стала прочная культурная прописка медикализации как универсального и надежного средства работы с религиозными переживаниями.

Глава 4

История институциональной психиатрии-1

От века лечебниц до прагматической эклектики

Социальная стигма?

История истерии – это далеко не вся история психиатрии, вернее, это вообще не история психиатрии. Истерия стала модным диагнозом, объединившим многообразие психосоматических симптомов при сравнительно легком течении болезни. Алиенисты, взявшиеся за истерию в середине XIX века, по роду занятий занимались более тяжелыми и подчас неизлечимыми расстройствами. Одной из историографических бед, в первую очередь того сегмента исследований психиатрии, который переведен на русский, стала зацикленность на истерии и психоанализе, явлениях, имеющих наименьшее значение для становления психиатрии в ее современном состоянии. Зачастую под влиянием социокультурной антипсихиатрической критики и философизирующего отношения к вопросу нормы и патологии общий подход гуманитариев к проблеме психических расстройств оказался слишком легковесным: якобы болезни как таковой нет, это ярлык, навешиваемый обществом на неугодных индивидов, удобная форма социальной стигматизации. Такое отношение не только научно не обосновано, но и социально опасно. Чтобы оценить масштаб проблемы, приведем пару зарисовок, оставленных психиатрами начала XIX века из жизни насельников лечебниц:

Некоторые разгневанные пациенты вымещают свой гнев на деревьях, стенах, они кусают землю, издают ужасные крики и крушат все, что попадается им под руку. Я видел, как пациент в приступе маниакальной ярости двадцать раз бросался на потолок своей камеры, схватил и разорвал на куски кошку, которая сильно сопротивлялась. Одна несчастная женщина в результате неадекватного поведения откусила себе часть языка, губы и несколько кусочков кожи, которые она выплевывала в лицо другим пациентам. Чтобы предотвратить повторение подобных инцидентов, нам пришлось удалить все ее резцы346.

…пациент в состоянии кататонии неподвижно лежал в постели, уставившись в одну точку, но ногтями вспорол себе мошонку и извлек одно из яичек, спрятав все это под одеялом. Несколько месяцев спустя тот же пациент, после того как у него прошел приступ оцепенения, молча и неподвижно сидел со своими товарищами по палате за столом… пока служитель подавал суп, никто не обратил внимания, что пациент вытащил из-под стола правый ботинок и носок. Люди, вероятно, заметили, что он держал в руке свой тупой и безобидный столовый нож, когда наклонился, как будто хотел поднять что-то с пола. И действительно, он это сделал, когда снова занес руку над столом, зажав между пальцами какой-то окровавленный предмет, который положил рядом со своей тарелкой. Это был мизинец правой ноги, который он отрезал быстрым ударом по суставу. Все произошло в одно мгновение347.

Таня Лурман, составившая одно из лучших антропологических исследований американской институциональной психиатрии конца XX века, вспоминает, как она вместе со всеми студентами-антропологами зачитывалась классическим трудом Ирвинга Гоффмана «Лечебница», порицающим систему подавления личности. И каково же