Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

себя испорченными и еще не страдающие припадками, либо те, кто только начал падать, часто паломничали по монастырям, где практиковались различные формы излечения от одержимости: прикладывание к чудотворным иконам, помазывание освященным маслом, наконец, отчитывание. Именно последняя практика имела решающее значение для оформления эпидемий. Отчитки, проводившиеся в церквах, всегда сопровождались ярким вызывающим поведением больных: они кричали на все лады голосами всех возможных животных, бились в разного рода конвульсиях, богохульствовали. Вот как описывает одну из типичных картин тех лет Ардалион Токарский, ставший свидетелем этой практики в исполнении игумена Марка из московского Симонова монастыря:

Когда наступает время отчитывания, на амвоне ставится аналой против царских врат, лицом к которому становится читающий… когда та или другая больная бьется особенно сильно, вырываясь из рук окружающих, раздается приказание: «А подайте-ка мне ее сюда, пусть-ка она здесь покричит». И чтение продолжается дальше. Иногда среди беспорядочных слов и звуков, произносимых больными, во время чтения раздаются и ругательства, обращенные к Богу, к церкви, хула на крест… не всегда восклицания священника вроде «не смей, замолчи»… оказывают свое действие, и больные продолжают кричать и барахтаться. Тогда применяются средства другого характера. Или постукивание Требником по голове, или наступление ногой на больного, или зажимание его головы между ступнями ног читающего, для чего больного тащат к амвону, или удары четками и пр.341

Неудивительно, что, вернувшись из паломничества, больная будет вести себя подобным образом, распространяя эпидемию дальше. Именно так произошло в деревне Ащепково, где и разразилась первая эпидемия, с той лишь разницей, что притворщица осознанно копировала действия, которые видела у кликуш во время своих паломничеств. То, что религиозные действа играют в истории с кликушеством внешнюю социально-психологическую роль, подтверждают два момента. Первый заметен по эпидемии в Нижегородской губернии, где, по наблюдениям Краинского, церковность жителей была несравненно ниже, чем в Смоленской, зато жители прекрасно ориентировались в практиках колдовства. Эпидемия началась из‑за действий местного знахаря, который лечил одну из первых кликуш деревни, на самом деле лишь индуцировав ее припадки. Читалки, бабки-знахарки, старообрядцы-беспоповцы зачастую играли ту же самую роль центров «излечения» и распространения кликушества, что и православные монастыри. Второй момент: в тех местах, где духовенство не поощряло отчитки, силой выдворяло кликуш из церкви, запрещая богохульства и бесчинства, эпидемии не развивались, а кликуши, на которых просто переставали обращать должное внимание, не выражали болезнь активно, ограничиваясь лишь всхлипами даже во время Херувимской.

Таким образом, наблюдения Краинского расширяют горизонт понимания связи истерии и социальных условий. Краинский думал, что у кликуш развивается какое-то особое расстройство неистерического характера, его размышления были обусловлены культурной нормой, закрепившей за истерией ореол единой психофизической болезни. С точки зрения культурной истории медицины кликуши страдали тем же синдромом, что и «труппа» Шарко. Чтобы убедиться в этом, обратимся к дальнейшей истории истерии.

Эхо войны

Истерия в первой четверти XX века все же опять попала в поле общественного внимания, пусть и не на длительное время. Произошло это необычно. Среди солдат Первой мировой войны как в глубоком тылу, так и на передовой начали в хаотичном порядке проявляться различные симптомы, подозрительно напоминающие истерию: потеря слуха и речи, беспричинная слепота, плачь, крики. Если солдат участвовал в активных боевых действиях, то у того, кто «вонзал штык в лицо врагу, мог развиться тик лицевых мышц. У тех, что вонзал штык в живот, могли возникнуть спазмы в животе… Истерическая глухота могла развиться у мужчин, которым невыносимы крики раненых. У мужчин, участвовавших в похоронных процессиях, могла развиться амнезия»342. Это необъяснимое и формально беспричинное поведение заставило генералов и младший командный состав сначала подозревать предательство и попытки дезертирства, но когда случаев стало слишком много, потребовалось вмешательство врачей. Начали с перебора очевидных причин: ранения, газы, отравления, использование новых видов оружия, – но из‑за многочисленности случаев болезни, разбросанных по всей линии фронта, ни одна из них не подходила. Тогда обратились к более сложным диагнозам. Так возникла идея шока от контузии (shell shock), невроза ужаса (Shreckneurose) и т. п. Врачи по обе стороны линии фронта сошлись во мнении, что причина лежит в психологическом характере расстройства, речь зашла о мужской истерии. Хотя диагноз был известен с XVII века, в силу доминирования представлений о мужской устойчивости к невзгодам ставили его нечасто, а массовых эпидемий до этого момента не выявляли. Фрейдистская теория в чистом виде, несмотря на всю ее тогдашнюю популярность, объяснить проблему не могла, при всем желании полагать факт детской травмы в случае тысяч солдат было неразумно. Невозможно было и применение «разговорного» лекарства, ведь обычный сеанс анализа мог длиться год и более, на войне требовались мгновенные средства. В связи с этим все рассуждения о бессознательном на время были забыты, и врачи вернулись к самым радикальным формам лечения болезни, апробированным ранее у женщин. Венский профессор психиатрии Козловски предложил использовать электроды, приложенные к языку и яичкам солдат, одновременно как превентивную меру (показать еще не пережившим контузию, что может их ждать в случае расстройства) и как меру лечения. Идея была проста: если болезнь не имеет физиологического коррелята, значит, она обусловлена слабостью воли, если человек не способен контролировать свои действия сам, его можно заставить делать это. Стандартное лечение проходило по такой схеме:

…солдата приводили в темную комнату, привязывали к стулу и приказывали говорить. Тишина. Его рот открывали с помощью устройства для подавления языка, а к глотке приставляли электрод. Боль была настолько мучительной, что он выгибался в кресле, выдирая электрод от батареи. Ему снова прикладывали их к горлу и приказывали говорить. Спустя час ему удалось произнести приглушенное «ах»… Шли часы. Мужчина начал заикаться и плакать, но этого было недостаточно. Были применены новые «сильные фарадические удары». Наконец солдат заговорил. Только когда он сказал спасибо за свое «лечение», ему разрешили уйти343.

Как видно, такие меры приносили результат, что еще более укрепляло руководство и врачей в необходимости их применения. С окончанием войны прошла и болезнь, спал и интерес к ней. Психоанализ тем временем начал свое триумфальное шествие по Американскому континенту. Возникает закономерный вопрос: если симптомы болезни проявлялись без всякой связи с разработанной гипотезой бессознательного и лечились жестокой шоковой терапией, то в чем был успех психоанализа и чем все же страдали женщины XIX века и солдаты века XX?

К моменту начала Второй мировой войны врачи уже достаточно знали о влиянии психических диагнозов на поведение людей. И когда сходные симптомы стали проявляться у солдат в это время, то предпочтительнее было говорить о «боевом истощении», утомлении, которое лечилось передышкой вдали от боевых действий в полевой психиатрической больнице, правда, выписывались с улучшениями редко. Об истерии в те годы уже не шло речи. Диагноз из медицины почти исчез, в массовой же культуре ярлык стал ассоциироваться с моральной слабостью, неспособностью отвечать за себя. Он превратился в тот самый кусок программного кода, встроенный в культурную матрицу и проявляющийся то в общественно-политическом, то в полемическом дискурсе. В медийном поле истерия, в особенности в понимании Шарко, оказала решающее влияние на формирование образа одержимых. Не будет преувеличением сказать, что главным маркером, отличающим одержимого от прочих больных, стала известная истерическая дуга (или мостик), выделенная Шарко как атрибут первой фазы великой истерии. И Диди-Юберман прав: Шарко действительно создал наиболее наглядную репрезентацию болезни, которая столь приглянулась современным режиссерам, что