Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

недоставало коек, простыней, одеял, палаты были переполнены, стало не до экспериментов. Что удивительного, если на лечебницы, содержащие в начале века несколько сот пациентов, теперь приходилось до 2500, разумеется, и условия содержания стали отвратительными. Произошло то, что Эдвард Шортер именует «крах реформы под весом цифр». Процесс медленного разложения системы лечебниц не завершился с началом века, а продолжался с некоторыми изменениями почти до середины века XX. Проиллюстрируем типичную картину жизни зарисовкой из больницы в Милуоки рубежа 1931–1932 годов:

Условия были настолько ужасными, насколько можно было себе представить. Контингент пациентов состоял исключительно из хронически больных людей. У многих пациентов было диагностировано раннее слабоумие. Позже он [врач Джон Романо] вспоминал, как проходил по этажам больницы, где можно было увидеть ряды пациентов, сидящих на стульях вдоль стен больших палат. Некоторые раскачивались, кивали или делали странные жесты руками. Другие стояли неподвижно или переминались с ноги на ногу. Большинство из них молчали или что-то бормотали. Иногда со стороны одного или нескольких пациентов происходили взрывные словесные вспышки, за которыми, бывало, следовали физические увечья им самим или другим людям361.

Последствия для психиатрической профессии были катастрофическими. В новых условиях ни о каком лечении болезней не могло быть и речи, да и, несмотря на вековой опыт подбора, единой диагностической системы так и не было найдено, в большинстве своем лечение сводилось лишь к удержанию человека в стеснении с надеждой на спонтанную ремиссию, шанс на которую, нельзя не отметить, всегда оставался. На этом фоне неврология, обособившаяся еще в последней четверти XIX века, выглядела как полноценная научная специальность, имеющая конкретный предмет исследования (изучение анатомии нервной системы), реальные болезни и определенное лечение. Неудивительно, что хирурги, терапевты и прочие медицинские специалисты стали смотреть на психиатрию как на самую гуманитарную (в пренебрежительном смысле слова) часть профессии, нередко воспринимая ее как прибежище неудачников. Это нетрудно заметить, например, из воспоминаний К. Г. Юнга. Он, будучи молодым студентом, открыл учебник по психиатрии, курс которой он осваивал, целью его было лишь полюбопытствовать: «Ну-ну, посмотрим, что ценного скажут нам психиатры». Юнг вспоминает: «Лекции и клинические занятия не произвели на меня ни малейшего впечатления, а от демонстрации клинических случаев у меня не осталось ничего, кроме скуки и отвращения». Правда, эффект, оказанный прочитанным текстом из учебника Крафт-Эбинга, изменил жизнь Юнга навсегда: «…автор назвал психоз „болезнью личности“. Мое сердце внезапно сильно забилось. В волнении я вскочил на ноги и глубоко вздохнул. Меня будто озарило на мгновение, и я понял, что моей единственной целью была психиатрия»362.

Пути к исцелению

Но не стоит думать, что психиатрическая наука сводилась лишь к подбору диагнозов, стеснению и спонтанным ремиссиям. Несмотря на всю сложность положения, поиск различных форм лечения был непрестанным. Первая связана с распространением использования наркотических веществ. Например, опиум при меланхолическом состоянии был нормой. К тому же фармацевтическая культура эпохи свободно распространяла целый спектр наркотических веществ (широкое хождение помимо опиума имел гашиш), считавшихся не особо вредными. В ходу было и траволечение, например дигиталис – как седативное средство, болиголов – против мании. В этих условиях в 1877 году были заложены начала психиатрической фармакологии, когда в Шотландии из смеси валерианы, цинка и марихуаны было получено первое лекарство, избавляющее от ступора.

В конце XIX века была открыта сонная терапия, применяемая к расстройствам настроения. В Британии стали проводить эксперименты с пациентами, страдающими крайней формой меланхолии (полная апатия, выражающаяся в ступороподобных состояниях363, когда больной неделями мог не вставать с кровати), погружая их в бромидный сон на длительное время, обычно на пять-девять суток, но в некоторых случаях сон мог продолжаться более двадцати дней. Эффект был удивительным: у многих пациентов проходили все симптомы и они могли вернуться к нормальной жизни. На основании этих успехов в 1904 году, уже в Германии, был открыт веронал, первое универсальное усыпляющее средство. Так началась эпоха барбитуратов. Пару десятилетий спустя среди барбитуратов выделяется амитал, эффект которого оказывается не успокоительным, а, наоборот, растормаживающим. Наибольший результат он давал при лечении ступора у кататонических больных: люди, пребывавшие в состоянии столбняка месяцами, смогли выходить из ступора с интервалом от двух до четырнадцати часов, в течение которых ели с аппетитом, спонтанно реагируя на окружение, задавали вопросы, правда, потом вновь возвращались в ступор. В дальнейшем амитал приобрел печальную известность как «сыворотка правды», использовавшаяся спецслужбами.

В 1933 году в Вене Манфред Шейкель открыл инсулиновую кому. Лечение поначалу применялось как экспериментальное в случае совершенно безнадежных больных, никак не реагирующих на окружение месяцами. Идея заключалась в том, что больных шизофренией помещали в искусственную кому, длящуюся не более двадцати минут, а затем реанимировали. Эффект оказался ощутимым: в 70% наблюдалась ремиссия, правда, один из сотни пациентов умирал. В Британии, где к использованию продолжительного сна было напряженное отношение, инсулиновую кому восприняли как уникальное средство спасения пациентов. В начале 1960‑х годов в американских клиниках появляются специальные инсулиновые палаты.

В 1930‑е годы в психиатрической терапии происходит одно из самых значимых открытий – появление электросудорожной терапии. В основе метода лежит идея соединить две болезни – шизофрению и эпилепсию и посмотреть, какой эффект на мозг шизофреника окажет искусственная электростимуляция. Первые попытки провести лечение такого типа были предприняты в Будапеште, разработчиком метода стал Ладислас Медуна. Идея заключалась в том, чтобы вызывать искусственные припадки эпилепсии посредством инъекций (сперва камфоры, затем кардиазола). Метод был применен к безнадежно больному пациенту, проведшему в клинике без перерыва четыре года, страдавшему психотическими галлюцинациями и на момент лечения отказавшемуся от еды. Как повествует история, почти сразу после искусственного приступа пациенту стало настолько хорошо, что он сбежал из госпиталя домой, где застал свою жену с ее «двоюродным братом», оказавшимся ее любовником. Выгнав того из дома, пациент заявил жене, что предпочитает жить в больнице, где господствуют мир и честность. После этого случая у Медуны было еще 26 пациентов, десять из которых испытали улучшения. Позднее, в 1938 году, в Риме Уго Черлетти и его коллега на свой страх и риск разработали прибор, который пропускал заряд тока через мозг больного. Сначала они экспериментировали на животных, затем в одну из ночей применили его к безнадежному пациенту, страдавшему тяжелыми галлюцинациями. Через месяц после 11 сессий пациент был выписан из больницы. Так было открыто одно из самых эффективных средств в психиатрическом инструментарии: ЭСТ оказывается действенной при лечении тяжелейших депрессий, кататонии, снимает симптомы иных расстройств. Именно с этим открытием психиатрия все более начинает напоминать настоящую медицину, способную вернуть человеку нормальную жизнь. По мнению большинства опытных психиатров, «в допсихофармакологическую эпоху ЭСТ была едва ли не единственным по-настоящему эффективным методом лечения, которым располагали психиатры»364. До появления ЭСТ «в фармакопее не было ничего, что могло бы повлиять на основы депрессии или психоза»365. Горькая ли это ирония или закономерность развития культуры, но именно ЭСТ оказывается главным объектом критики антипсихиатров 1960‑х годов. Массовая культура сделала из нее монстра, применяемого для наказания неугодных, которым пользуются психиатры, упрочивая свою власть: огромную роль в формировании этого образа сыграли финальные сцены «Пролетая над гнездом кукушки» (1975) Милоша Формана, где героя Джека Николсона лечат ЭСТ, превращая в овощ. Культурный эффект репрезентации ЭСТ был столь силен, что в США и Европе 1970‑х лечение практически запретили и лишь к 1980‑м восстановили, доказав его безвредность и эффективность.

Гегемония