Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

большую часть пациентов лечебниц и кандидатов на помещение туда. Первая болезнь, ныне почти забытая, но, по мнению Э. Шортера, являющаяся кошмаром для Фуко и традиции конструирования расстройств, – нейросифилис. История ее достаточно коротка: первые упоминания датируются последней четвертью XVIII века, а последние – началом века XX. Болезнь была уникальна, так как передавалась половым путем и возникала из‑за заражения бактериями, поражающими нервную систему. Молодой человек, случайно посетивший дом терпимости, мог после своего эксперимента забыть о небольшом раздражении половых органов, зато спустя двадцать лет болезнь проявляла себя в полную силу, резко и смертельно. Начиналась она манией с эйфорическим состоянием, нередко выражающимся в неконтролируемом поведении, порой аморального типа, зачастую больной начинал бесконтрольно транжирить деньги и мог привести семью к разорению. После мании неизбежно следовали деменция, паралич, заканчивалось все смертью. Врачи могли только изолировать больного в фазе мании и наблюдать за его состоянием. Эта болезнь, поражавшая преимущественно мужчин, была настоящим бичом, но исчезла бесследно, когда в 1917 году одного из парализованных и ожидающих смерти больных австрийский психиатр Юлиус Вагнер-Яурегг намеренно заразил малярией. Поднимавшаяся девять раз температура (после девятого больному дали хинин) убила болезнетворную бактерию. Так произошло первое выздоровление. Тот нетрудоспособный пациент «смог еженедельно читать лекции и музыкальные декламации для пациентов клиники… опираясь на обширный репертуар, который он великолепно цитировал наизусть»356. В дальнейшем с открытием пенициллина и изобретением антибиотиков о нейросифилисе забыли навсегда.

Вторая болезнь, также вполне характерная для эпохи, именовалась алкогольным безумием и вмещала в себя целый спектр расстройств: галлюцинации, амнезия, белая горячка. Как утверждают историки, с конца XVIII по начало XX века наблюдался четырнадцатикратный рост потребления алкоголя, и неудивительно, что треть пациентов в лечебницах составляли страдающие именно этим недугом.

Третья болезнь более известна нашему времени. В середине XIX века ее именовали преждевременным слабоумием, или dementia praecox (так предложил Крепелин). Расстройство, а вернее спектр симптомов и болезненных состояний, впервые было выделено еще Пинелем во Франции в 1809 году и в то же время его британским современником Хасламом, а сто лет спустя Эйген Блейлер, директор одной из крупнейших швейцарских лечебниц Бургхёльцли, окрестил его «шизофренией». Вот одно из первых описаний этого заболевания, оставленное Джоном Хасламом:

…существует форма умопомешательства, которая встречается у молодых людей. Те, кто ранее отличался развитыми способностями и живым нравом, становятся молчаливыми и нелюбопытными. Чувствительность, по-видимому, значительно притупляется; они не испытывают прежней привязанности к родителям и родственникам, теряют интерес к товарищам и не способны дать какой-либо отчет о том, что они только что прочитали, а также не в состоянии составить на бумаге более одного-двух предложений… По мере того как их апатия усиливается, они становятся небрежными в одежде и невнимательными к гигиене…357

Концом такого расстройства Хаслам считает полную идиотию. Для Блейлера шизофрения – заболевание средней тяжести со множеством латентных форм, по существу, это – внутрипсихическое расщепление (отсюда и этимология: σχίζω «расщеплять», φρήν «ум»), рассинхронизация чувств и разума. В психиатрии начала XX века этот диагноз ставился почти всем хронически больным пациентам.

Крах лечебниц

Условия содержания в лечебницах поначалу были вовсе не так ужасны, как их принято изображать в популярной культуре. Использовавшиеся после реформы Пинеля смирительные рубашки рекомендовалось применять как необходимую меру стеснения для пациентов, способных причинить вред себе, и то не более чем на несколько часов подряд. После Пинеля стало господствовать убеждение, что больному нельзя надолго оставаться со своими нездоровыми мыслями, поэтому необходимо вовлекать его в различные формы позитивной и продуктивной активности, основной из которых был физический труд, нередко на свежем воздухе и чаще всего на благо самой лечебницы. Пациенты-мужчины занимались профессиональной физической работой (плотничали, переплетали книги и т. п.), а женщины – рукоделием, уборкой, работой на фермах, принадлежащих лечебнице. Не была лишена жизнь в лечебницах и увеселений: для пациентов устраивались спортивные мероприятия, музыкальные вечера с выступлением оркестров, состоящих из самих же пациентов, могли организовываться даже пикники на природе. Разумеется, все это соседствовало с традиционными для того времени формами лечения: кровопусканием, гидротерапией, применением различных лекарственных препаратов. Чаще всего речь о полном выздоровлении не шла, идеей было купирование социальных проявлений расстройства. Лечебница считала своим долгом вернуть человека в общество так, чтобы он не причинял вреда себе и окружающим, но в то же время мог продолжать видеть галлюцинации или страдать навязчивыми идеями.

Но на протяжении всей эпохи количество больных в лечебницах неуклонно возрастало. Причины того – не только великое заключение и стигматизация, как утверждают Фуко и его последователи. Конечно, сам факт умножения психических диагнозов был формой медикализации тех переживаний и состояний, которые ранее могли не считаться подлежащими лечению, но исторические реалии оказываются несколько сложнее.

Обретение статуса пациента в лечебнице редко было связано с насильственным действием со стороны властей, оно всегда представляло собой сложную бюрократическую процедуру, в которую было вовлечено несколько социальных институтов. Например, в Великобритании в процессе госпитализации участвовали семья, персонал лечебницы, врачи общей практики, от которых требовалось беспристрастное освидетельствование больного, в случае неимущих слоев населения подключались и службы по защите их прав. Нередко в процессе участвовали судьи и священники. Одной из основных задач на этом этапе было установить факт безумия, исключив при этом все альтернативные варианты причин для асоциального поведения.

Рост числа пациентов связан не столько с действиями социальных институций, сколько с просьбами о лечении, исходящими от членов семьи больного. Историки культуры считают, что в XIX веке идет процесс активного изменения эмоциональной культуры – отношения становятся менее формальными, более личностными, эмоционально окрашенными. Даже такая стабильная ячейка, как семья, воспринимается не столько как институт с патриархальным укладом, сколько как система личных взаимоотношений ее членов. В такой ситуации человек с паранойей или манией, поведение которого непредсказуемо и необъяснимо, оказывается бременем для своих близких. Во многом здесь начинает происходить то, что позднее Ирвинг Гоффман назвал «двойной воронкой предательства»358: семья готова сдать эмоционально нестабильного члена в лечебницу, чтобы наладить внутренний климат, представляя это так, будто делает лучше самому больному359. Далеко не всегда есть надежда на его выздоровление, более того, как показывает статистика, больных, которых лечебница по различным причинам не могла более держать, нередко никто не забирал. Заметим, в XVIII веке уделом сошедших с ума богатых членов общества чаще всего становилось домашнее заточение, владение большими особняками и землями позволяло это. В XIX веке привилегии богатых не уменьшились, но зажиточные семьи считали более удобным отдать своих родственников в лечебницу, нежели держать их дома. Эдвард Шортер приводит характерную статистику:

Из числа частных пациентов, как мужчин, так и женщин, около половины были забраны своими семьями, чтобы умереть за пределами лечебницы. То же самое в меньшей степени относится к мужчинам из рабочего класса: только 30% из них были забраны своими семьями. Наибольший интерес представляет судьба 22 женщин из рабочего класса, поступивших в клинику «Эдель»… все они умерли в лечебнице, ни одну не забрали. Эти данные свидетельствуют о том, что многие ученые, которые ищут социальную значимость в истории психиатрических институций, ошибаются: социально конструируются не диагнозы, которые, как правило, отражают биологические мозговые процессы, а переживания пациентов с этими расстройствами360.

Так лечебницы стали переполняться.

Если в начале XIX века алиенисты могли свободно экспериментировать с больными, что приводило к оригинальным способам лечения и уникальным выздоровлениям, то к концу века пациентов стало так много, что в лечебницах