Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Таким образом, Фрейд уверился, что «воспоминания» о детской травме были лишь фантазиями, и теперь он занялся созданием модели формирования этих фантазий и их влияния на последующее поведение. В этом огромную роль сыграла демонологическая литература. Здесь важно подчеркнуть два фактора. Первый: Фрейд сделал беспрецедентный шаг, произведший революцию в отношении к истерии, окончательно переведя заболевание из биологической в психологическую сферу. Тем самым он превратил дискурс истерии из стигматизирующего внешнего маркера в инструмент самопознания, задавший моду на интроспективное самодиагностирование и дальнейшее соработничество с психоаналитиком или психологом. Истерия стала пробным шаром, позднее уступившим место более широкой и гибкой категории невротических расстройств, или неврозов. Второй фактор обусловлен отличной от Шарко стратегией работы с религиозным материалом. Если Шарко хотел медикализировать религиозные переживания, полностью объяснив их неврологическими теориями, то Фрейд сделал из них основной материал для формирования концепции бессознательного. Т. е. он не стремился демифологизировать, его задачей было творчески осмыслить существующую религиозную традицию и создать на ее основе новую секулярную, которая должна была органически включить ее в себя. С этого момента демоны всегда будут восприниматься в психологических терминах и интерпретироваться через концепцию бессознательного (вспомним хотя бы юнговскую Тень). Такая интерпретация модели Фрейда может показаться экзотичной, но она всегда была очевидной для психоаналитического сообщества. Вот, например, как современный французский психоаналитик красноречиво описывает долг системы Фрейда перед предыдущей традицией: «…перенос – это то, что остается от одержимости, и достигается он путем серии редукций: убираем дьявола – остаются судороги; убираем мощи – остаются „намагниченные“ предметы Месмера; если убрать баке – мы получим гипноз и „взаимоотношения“; если убрать гипноз, то останется перенос»325. Таким образом, перенос или перенесение пережитых в прошлом чувств и отношений ранее маскировались образом дьявола.

Дальнейшая история психоанализа общеизвестна, и все, что происходит с системой после публикации «Толкования сновидений», не представляет для нашего исследования интереса. Стоит лишь упомянуть о том, что обычно исследователи акцентируют внимание на специальной работе Фрейда 1923 года «Демонологический невроз XVII века»326, посвященной одержимости Кристофа Хайцмана. На самом деле этот текст ничего особенного не представляет, так как является классическим образцом вчитывания психоаналитической теории в материал. Фрейд навязчиво интерпретирует случай Хайцмана как одержимость фигурой отца, субститутом чего является образ дьявола, с которым художник якобы заключает сделку о продаже своей души. На деле эта история лишь опосредованно связана с религиозным материалом и не является фрейдистской интерпретацией одержимости, за которую ее чаще всего выдают. Как справедливо заметила Эрика Бургиньон, «при ближайшем рассмотрении этот случай относится к соглашению с дьяволом и видениям (или галлюцинациям) дьявола, но не к „одержимости“… индивид не приобретает другую личность, считающуюся личностью дьявола, не говорит странным голосом. Он остается самим собой, за исключением того, что заключил соглашение о том, чтобы позволить дьяволу завладеть его душой в обмен на мирские блага»327.

Истерия, кликушество и психосоциальное заражение

По мнению исследователей, период между 1895 и 1910 годами можно считать временем исчезновения истерии из поля общественного внимания328. И действительно, чем дальше распространяется психоанализ, тем менее значим оказывается этот диагноз. Эту неоднозначную ситуацию можно проиллюстрировать на примере не из зарубежного культурного контекста, но при этом связанного с популярностью наследия Шарко.

Один из ведущих российских психиатров начала XX века Николай Васильевич Краинский (1869–1951) также обратился к проблеме массовых истерий и пришел к значимым и оригинальным выводам. Его книга «Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни»329 представляет значительный интерес по многим причинам. Во-первых, это наиболее обстоятельный труд330, в котором автор делает попытку вписать явление кликушества в широкий социально-исторический контекст. Во-вторых, на момент проведения исследования Краинский обладал солидным врачебным опытом: защитив докторскую диссертацию в Московском университете, он год стажировался в швейцарской клинике под руководством отца Людвига Бинсвангера Роберта, а затем в императорской военно-медицинской академии у В. М. Бехтерева. Он всерьез интересовался проблемой психического заражения (его диссертация затрагивала этот вопрос) и наблюдал поведение людей во время холерных бунтов на Кавказе и в Харьковской области. Исследование Краинский написал на основе собственного изучения двух эпидемий кликушества в Гжатском уезде Смоленской губернии и в Тихвинском уезде Нижегородской, куда был командирован для расследования. В-третьих, на основании изученного материала Краинский обосновал оригинальную гипотезу о сущности кликушества, в корне отличную от общепринятого на тот момент диагноза.

Давая общую оценку кликушества как сугубо российского феномена, Краинский замечает, что русские народные представления связаны в первую очередь с колдовством, не с демонологией. Русское колдовство «как в процессах прошлого века, так и в современных верованиях народа… обходится без черта. Оно совершается посредством предметов природы, или действий, имеющих таинственную силу»331. Следствием этого становится понимание кликушества как вызванного колдуном состояния, чаще всего именуемого порчей. В народных представлениях о кликушах почти отсутствует понимание того, как и почему злые духи входят в человека, т. е. никакой серьезной демонологии в России не было, обычно все сводилось к убеждению, что «много их понасажено»332. Кликушество уже по одному своему наименованию отличается от одержимости, ведь главной чертой кликуши становится выкрикивание имени того, кто ее испортил, т. е. наслал на нее злого духа.

Краинский каталогизирует сюжеты, связанные с поведением кликуш, где несложно обнаружить общие закономерности: у женщины или молодой девушки внезапно начинаются припадки (она бьется в конвульсиях, скрежещет зубами, пускает пену ртом, впадает в обморочное состояние), особенно обостряющиеся при контактах со святынями (участии в крестном ходе, паломничестве к чудотворной иконе, богослужении, чаще всего припадок начинается во время пения Херувимской), через какое-то время припадки начинают сопровождаться вызывающим поведением: больная кричит, подражает звукам животных, затем она начинает говорить от имени вошедшего в нее духа, ругается, бранится, богохульствует. После того как всем становится ясно, что женщина стала кликушей, к ней начинают обращаться с вопросами (в народе бытовало поверие о пророческом даре кликуш), чаще всего узнается и кто ее испортил. Кликуши начинают указывать на колдуна или колдунью, а народ, охваченный жаждой помочь и себе, и ей, хочет избавиться от колдунов. Немалую роль играют попытки излечить кликушу: подведение ее к святыням, частое причащение, порой насильное, отчитывание, которое может совершаться знахарями, раскольниками или священниками. Нередко бывало, что экспертизы, проведенные психиатрами, а порой и деревенская смекалка выявляли притворство кликуш. Причиной этого было то, что по социальному статусу кликушество в деревнях резко отличалось от иных форм безумия. Сумасшедших считали за людей конченных, вполне возможно, и вовсе лишенных души, кликуш почитали невинными страдалицами, жертвами злых духов и колдунов. Если душевнобольного могли посадить на цепь или заставить трудиться до изнеможения, то кликушу, напротив, всячески оберегали, не давая ей лишний раз работать, часто отпускали в паломничества для исцеления, поэтому участь кликуши в деревне могла показаться некоторым завидной, в особенности девушкам без перспектив хорошего замужества и одиноким женщинам.

Краинский занимался расследованием двух случаев. Первый – в Смоленской губернии в деревне Ащепково, где было 12 больных (10 женщин и двое мужчин), а по соседству выявилось еще 17 локальных случаев. Второй – в Новгородской губернии, где больными оказались 10 женщин. К работе с кликушами Краинский подходит с удивительной скрупулезностью, фактически на каждую он составляет целый медицинский отчет, включающий не