Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Шарко работал своеобразно и нестандартно. Если алиенисты стремились расспросить пациента о его состоянии, то Шарко был убежден, что «одного взгляда на пациента, его движения, речь или походку бывает достаточно, чтобы разгадать причину»278. Эта визуальность диагностирования является одной из основ всего метода работы Шарко. Фрейд, например, считал, что Шарко не был мыслителем, он был визуалом, человеком, который видит. Другая основа его метода – мышление в логике первообразов. Шарко считал, что любая болезнь строится по единой идеальной системе, которую можно выявить у некоторых больных, а у прочих будут встречаться ее элементы, и, зная о целом, мы можем сделать заключение о частях. По словам Шарко, «тем, кто владеет формулой, всегда будет легко свести их к основному типу»279. Некоторые историки склонны считать, что такой тип мысли не был особенностью лишь Шарко, например Сандер Гилман пишет: «Это основная предпосылка позитивистского определения сущности болезни в конце XIX века. Болезнь реальна только в том случае, если она универсальна. И она универсальна только в том случае, если ее можно увидеть и воспроизвести сам акт наблюдения»280.

Внутри Сальпетриера Шарко создал специальный лекционный зал-амфитеатр, который оснастил по последнему слову техники, в частности там были система регулировки освещения и редкий в те годы проектор, активно использовавшийся во время лекций. Шарко каждую неделю проводил две серии лекций: пятничные – академические для студентов медицинского факультета, и вторничные – перформансы, открытые для посещения неспециалистов. Именно последние принесли ему всемирную славу. Их посещали Леон Мишель Гамбетта, Жюль Кларети, Альфонс Доде, Эмиль Золя, Поль Арен, Ги де Мопассан, Эдмон де Гонкур, Эмиль Дюркгейм, Анри Бергсон, не считая многочисленных психологов и психиатров из разных стран. На этих перформансах Шарко был не столько учителем, транслирующим знания аудитории, сколько актером, участвующим в драматической постановке, другие роли в которой выполняли его пациентки. Чаще всего этих пациенток расценивают как актерскую труппу – их известность в парижских кругах была сопоставима с актерской.

Главным методом, который использовал Шарко, был гипноз. После нашумевшего провала истории с месмерическим флюидом эта практика, параллельно открытая и развитая учениками Франца Месмера, не пропала, но с 1830‑х стала достоянием вольных экспериментаторов от науки. Шарко обнаружил ее, изучил и сделал своим главным козырем. Мэтр и его ученики были убеждены, что гипнотическое состояние есть патологическое «искусственное, экспериментальное нервное состояние»281, физиологическое последствие истерико-эпилептической предрасположенности, и воздействие гипноза как-то связано с изменением мозгового кровообращения, влияющего на нервную систему. Следовательно, гипнабельными являются лишь подверженные (пусть и в малой степени) расстройству индивиды. Стандартные сеансы, столь впечатлявшие публику, выглядели так:

некоторые из них [пациенток] с восторгом нюхали флакон с нашатырным спиртом, думая, что это розовая вода, иные ели кусочек древесного угля, думая, что это шоколад. Прочие ползали на четвереньках по полу и яростно лаяли, представляя себя собакой. Махали руками, пытаясь взлететь, когда превращались в голубя. С криком ужаса приподнимали юбку, когда к ногам бросали перчатку, думая, что это змея. Другие ходили с цилиндром на руках, покачивая его взад-вперед и нежно целуя, думая, что это младенец282.

В ходе экспериментов Шарко нередко демонстрировал каталептическую анестезию, вводя булавку в тело испытуемой и показывая, что она не чувствует боли. Как мы помним по предыдущей главе, тот же эффект журналист фиксировал у Мэри Гловер. Шарко, не без влияния изданий Бурневиля, установил, что этот же феномен наблюдали инквизиторы у женщин, которых они считали ведьмами. Развивая ретроспективное диагностирование, Шарко окрестил феномен «истерико-эпилептическими стигматами». Кроме этого, Шарко выявил у больных сужение поля зрения (истерическую слепоту) и нарушение двигательных функций. Гипнотический эффект также помог Шарко объяснить и многообразные мини-эпидемии, когда конвульсивные припадки передавались десяткам людей в одной и той же местности. Истерическая хорея (так он именовал это состояние) была заразна, поскольку глубоко впечатляла наблюдающего припадки и могла стимулировать аналогичные кинестетические ощущения. Сходный эффект оказывали и сеансы странствующих гипнотизеров (в те годы в Турине произошла вспышка эпидемии сомнамбулизма), представления которых у здорового человека могли выявить скрытую склонность к патологии, Шарко именовал ее «диастезией». Стоит отметить, что и пациенты Сальпетриера также имели склонность к воспроизведению симптомов друг друга, причем по команде. Жюль Кларети, нередко посещавший клинику, вспоминает:

Звона гонга, слишком яркого света или пристального взгляда, сосредоточенного на объекте, нередко было достаточно, чтобы вызвать каталепсию. Во время религиозного праздника в Сальпетриере кто-то забыл приглушить звуки медных труб и цимбал военного оркестра, который сопровождал парад во внутренних дворах лечебницы. Заиграла музыка, зазвучали тарелки, и – внезапно – целая колонна пациентов застыла на месте в оцепенении, их глаза были устремлены вверх, а конечности одеревенели, как у статуй283.

Такую синхроничность в поведении психически больных (не только истерией, а любым расстройством) Жан-Пьер Фальре, глава Сальпетриера до Шарко, в 1864 году назвал «стереотипией», с тех пор термин прочно закрепился в психиатрии.

В отношении истерии, главного заболевания, проявлениями которого и являются все указанные симптомы, Шарко занял оригинальную позицию. Он не считал, что ее причиной являются сексуальные проблемы или эмоциональная возбудимость, напротив, по его мнению, это было заболевание нейросенсорной функции, тесно связанное с судорогами, параличом, тиком, фугой. В истерии Шарко видел архетипическую болезнь нервной системы, которую он стремился детально диагностировать и излечить. Правда, вопрос о роли сексуального аспекта в практике Шарко непрост, формально он всегда дистанцировался от этих проблем, хотя, по воспоминаниям Фрейда, в устных беседах говорил, что истерия «всегда связана с гениталиями… всегда… всегда… всегда…»284. Правда, Фрейд тут ненадежный источник, вряд ли он мог вспомнить что-то еще… В то же время все наблюдатели и исследователи почти в один голос говорят об эротизированном поведении пациенток Шарко, которые в некоторых фазах «великой истерии» даже заключали в объятия вымышленных любовников. Вот как пишут об этом: «Они звали родственников, возлюбленных или религиозных деятелей, сжимались в страхе перед воображаемыми существами и разыгрывали огромное количество воображаемых сценариев, характерных для каждой… Августина, в частности, казалось, постоянно беседовала со своими „невидимками“, включая любовников»285. Любопытно, что и сам Шарко в каком-то смысле любовался поведением своих пациенток. Завершая сборник о великой истерии в полотнах художников прошлого, он пишет, что во время припадков больные способны вести себя столь «правдиво и интенсивно, что самые непревзойденные актеры не могут добиться большего успеха, а величайшие художники не могут найти моделей, более достойных своей кисти»286. Поэтому как минимум в перформативном аспекте сексуальный элемент присутствовал.

Главным своим достижением Шарко считал открытие великой истерии – системы припадков, которые больная проходит последовательно в течение приступа. Первой фазой приступа является эпилептоидная, также названная им «клоунизм», для нее характерна «гибкость, ловкость, хорошо развитая мышечная сила… что полностью противоречит тщедушной внешности субъекта»287. Вторая фаза – одержимость, или демоническая фаза. На этом этапе конвульсии становятся столь сильными, что судороги буквально скручивают конечности больной, она принимает невообразимые для человеческого организма позы и страшно кричит. На третьей фазе – экстатической – больная будто бы успокаивается и фиксируется в позах, чрезвычайно напоминающих те, в которых обычно изображают католических святых в мистическом экстазе. За этим следует бредовая фаза, когда возникают галлюцинации. Припадок длится около четверти часа, но порой идет по кругу и многократно повторяется. Даже