Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

концов города. Один журналист даже провел с Мэри эксперимент, когда, поднеся к ее глазам свечу, увидел, что они не мигают, а затем, положив ей в руку подожженные кусочки бумаги, обнаружил, что у нее отсутствуют болевые реакции.

Неудивительно, что общественный резонанс привел к процессу над вдовой Джексон, где последнюю судили по обвинению в колдовстве. Процесс мог бы пройти, как и все подобные в те годы, но за Джексон вступился врач и влиятельный член Лондонского медицинского колледжа Эдвард Джорден. Он доказывал, что Мэри Гловер вовсе не была околдована, а страдала от «пассивной истерии», или «удушья матки». В подтверждение врач привел целую череду аргументов, основанных на трудах Галена и Гиппократа, но когда судья спросил его, может ли он исцелить Мэри, он был вынужден сказать: «Нет». Суд завершился осуждением Джексон, правда, в Англии тех лет колдовство, не принесшее фатальных последствий, не каралось смертной казнью, поэтому Джексон приговорили к тюремному заключению.

Но история Мэри не завершилась с окончанием процесса, она все так же продолжала страдать, в итоге ее семья и группа благочестивых пуритан собрались для совместной молитвы с целью изгнать насланного на девушку духа. Сеанс завершился страшными конвульсиями, после которых Мэри, успокоившись, засвидетельствовала, что Господь пришел и изгнал из нее демона. Именно этот ритуал послужил причиной публикации брошюры Эдварда Джордена с названием «Краткая история болезни, называемой удушье матки». По Джордену, лечить приступы этого расстройства нужно вовсе не экзорцизмом, а «неприятными и ароматными запахами, тугой шнуровкой и щадящей диетой»249. К написанию брошюры Джордена сподвигла не только история Мэри, Лондонский епископ Ричард Бэнкрофт поручил ему опубликовать научное исследование по теме, чтобы развеять суеверные представления о мутных ритуалах экзорцизма, якобы способных вернуть человеку здоровье. По мнению историка Майкла Макдональда, опубликовавшего в 1990‑е годы материалы дела Гловер – Джексон, брошюра стала частью войны на два фронта, которую вели ортодоксальные англикане: с одной стороны – против иезуитов, а с другой – против пуритан. Каждая партия стремилась привлечь английское государство на свою сторону250. Каковы бы ни были причины ее написания, текст Джордена положил начало медикалистской истории объяснения религиозного опыта через концепцию истерии.

Путь от фантазии к органическому расстройству и обратно

Дальнейшая история истерии сплетается с историей неврологии. Термин «неврология» был создан во второй половине XVII века Томасом Уиллисом. Нервы встраивались в холистическую модель, поскольку, подобно кровообращению, находились во всем организме. Идея болезни, таким образом, опять же сводилась к нарушению равновесия, а представление о мигрирующих по организму болезнях закреплялось как норма. Сюда прекрасно вписывалась истерия, но отныне как нервное соматическое расстройство. Тот же Уиллис оставил достаточно полное описание симптоматики болезни:

Ощущение внизу живота и его подъем, как будто там находится круглый предмет, затем отрыжка или позывы к рвоте, вздутие и шум в подреберье, сопровождающиеся газами, неровным дыханием и затрудненным вдохом, першением в горле, головокружением, закатыванием глаз. Часто наблюдаются смех или плач, невразумительные разговоры, иногда мутизм, неподвижность со слабым или отсутствующим пульсом и безжизненный внешний вид, порой судорожные движения лица и конечностей, а временами и всего тела. Общие судороги редки и возникают только в тех случаях, когда заболевание протекает в очень тяжелой форме. Я наблюдал эти симптомы у молодых женщин до наступления половой зрелости и у пожилых женщин в менопаузе251.

Стоит отметить, что неврология не предполагает привязки к какому-то конкретному органу, поэтому идея связи расстройства с маткой отпала; возникли гипотезы о мужской истерии, впервые ее предложил в XVII веке Томас Сиденхем. Как известно, молодой Фрейд, узнав об идее мужской истерии от Шарко, пытался с помощью этой гипотезы произвести революцию в венском медицинском сообществе, но, к своему удивлению, обнаружил, что об этом и без Шарко хорошо известно252. Единой объяснительной модели функционирования нервов не существовало, было множество конкурирующих друг с другом гипотез. В то время как некоторые были убеждены, что нервы – это волокна, другие говорили о системе жидкостей. Самой распространенной была гипотеза о нервах как полых трубках, которые либо передают нервное электричество, либо перекачивают некий флюид. Таким образом происходит первая дестигматизация болезни: истерия воспринимается как органическое расстройство, а не последствие самовнушения. В любом случае болезни нервов постепенно начинают оформляться в особый домен, они отличаются от психических расстройств, тех состояний, когда человек оказывается совершенно неуправляем и негоден для общества. Нужно напомнить, что знаменитый Бедлам (английский госпиталь Марии Вифлеемской) существовал с 1403 года и был первым учреждением т. н. алиенистов, прототипа психиатров, выступавших за отделение психически больных от общества и помещение их в лечебницы. Нервные больные, напротив, расценивались как способные к дальнейшей нормальной жизни, они только подвержены расстройствам.

К середине XVIII века в сферу нервных болезней приходит то, что сейчас мы назвали бы маркетингом. Джордж Чейни выпускает книгу «Английская болезнь», в которой делает истерию модным диагнозом. План Чейни был прост: англичане склонны к меланхолии, следовательно, истерия может быть английским сплином, и это неплохо, ведь болезни подвержены «самые живые и сообразительные от природы люди, чьи способности наиболее ярки и духовны, чей гений наиболее остер и проницателен»253. Таким образом, болеть нервными расстройствами становится модно, что особенно проявляется в кругах обеспеченных людей. В эти же годы меняется мода на практики лечения: если раньше все сводилось к стандартным формам очищения организма (диета, кровопускания), то теперь акцент смещается на укрепление и успокоение. Возникает идея расстроенных нервов, которым требуется покой, и приходит мода на лечение на водах (в первую очередь в немецких Альпах) как идеальное средство от нервных болезней и на частные лечебницы – удаленные от суеты дома отдыха на природе. Диагноз обретает популярность. Согласно Томасу Троттеру, «нервные расстройства… можно считать двумя третями всех расстройств, от которых страдает цивилизованное общество… распространяются они и среди бедных»254. Причина того – относительная доступность благ и легкая культурная узнаваемость диагноза. Именно так нервные болезни, а в числе них и истерия, входят в XIX век. Этот период Дэвид Ротман назвал «эпохой открытия лечебниц»255. В законодательных органах, популярной прессе и трудах медицинских работников Бедлам и подобные ему учреждения начинают привлекать все больше внимания. Это приводит к тому, что «проблемы буйных, страдающих манией и галлюцинациями сумасшедших, а также замкнутых, безутешных и, возможно, склонных к суициду меланхоликов временно заслонили истерию от внимания общественности»256.

Этот процесс вкупе с модой на курорты привел к повторной стигматизации истерии. Проблема в том, что больные начинают посещать курорты с завидной регулярностью, следовательно, облегчение бывает недолгим, а выздоровление – вообще редкостью. У врачей закрадывается подозрение, что они имеют дело не с соматическим, а с психологическим состоянием, мысль о роли воображения вновь становится актуальной. В это же время появляется идея связи истерии и чувств, ее предлагает известный врач Роберт Бруденелл Картер, ныне его слава связана с достижениями в офтальмологии, но до этого он изобрел радикальное средство от истерии. По его мнению, сильные эмоции способны нарушать равновесие организма, мужской организм, как от природы более крепкий, способен сопротивляться этому, в то время как женский, с учетом приоритета у слабого пола чувств над разумом, быстро приходит в негодность. По Картеру, переживания способны вызывать «первичный пароксизм», который знаменует начало истерии, а поскольку наиболее сильным из всех чувств является сексуальное, то неудивительно, что все коннотации, закрепленные за расстройством со Средних веков, вновь возвращаются. После Картера отношение к болезни меняется, истерички оказываются не столько больными, сколько одержимыми неудовлетворенным желанием. Возникает стереотип истерии как актерской