Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

самого себя богом либо воображает, что находится в общении с ангелами, святыми, в нем действует благодать. Пример Жанны д’Арк был для него классической иллюстрацией теомании. В качестве превентивной меры против подобных расстройств Эскироль предлагает повсеместное образование, рассеивающее суеверный мрак. Он замечает, что именно благодаря реформам такие болезни встречаются все реже. По его наблюдениям, одна (а чаще всего это именно женщины) из тысячи пациенток страдает подобным расстройством268.

Случай Жанны д’Арк и подобные ему связаны с еще одной инновацией Эскироля – патологической теорией галлюцинаций. До него, в особенности в британской традиции269, бытовало мнение, что способность видеть несуществующие феномены (в первую очередь привидения) – часть континуума визуального восприятия человека, т. е. галлюцинации – лишь оптические иллюзии, возникающие у здоровых людей. Эскироль же утверждал, что галлюцинации есть очевидный признак безумия, встречающийся у 80% больных, источник его лежит в мозговой аномалии. Он пишет:

Визионеры, экстатики – это люди, страдающие галлюцинациями, мечтатели наяву. Деятельность мозга настолько интенсивна, что визионер (человек, страдающий галлюцинациями) придает телесность и действительность образам, которые всплывают в памяти без вмешательства органов чувств. С другой стороны, при иллюзиях возбуждается чувствительность нервных окончаний, органы чувств активны, текущие впечатления приводят в действие реакции мозга. Поскольку эти реакции происходят под влиянием идей и страстей, которые преобладают у душевнобольных, то больные заблуждаются относительно природы и причины своих нынешних ощущений270.

Кроме того, Эскироль распространил понимание галлюцинаций с визуальных искажений восприятия на все человеческие чувства (согласно его наблюдениям, самыми распространенными являются не визуальные, а слуховые галлюцинации). Он же ввел известное и доныне деление на истинные и псевдогаллюцинации.

Эскироль открывает тему для других исследователей, и вот уже многие парижские медики начинают обсуждать проблемы демонологии: Жан-Батист Паршап де Винэ пишет комментарий к «Молоту ведьм», Клод-Франсуа Миша проводит систематическую интерпретацию истории ведьмовских процессов, а Бриер де Буамон посвящает исследование проблемам видений и экстазов в религиозной литературе271. Правда, будучи католиком, он доказывает, что галлюцинации могут наблюдаться у религиозных лидеров и святых, и это еще не свидетельствует об их безумии. На страницах других психиатрических работ появляются развернутые описания случаев групповой одержимости в монастырях, интерпретации танцевальных маний (или хореоманий), тоже нередко связываемых с демоническим влиянием, и т. п.272 Доминирующей моделью объяснения коллективных случаев болезни становится гипотеза имитации: как и прочие нервные расстройства, паттерны поведения при одержимостях легко копируются внушаемыми индивидами и закрепляются от навязчивого повторения – так возникают эпидемии. Вообще, тема галлюцинаций, именно в связи с затронутой религиозной проблематикой, начинает занимать психиатрическую общественность. Немногим позднее эти дебаты найдут отражение в немецкой традиции: в самом известном учебнике по психиатрии XIX века Эмиля Крепелина при рассмотрении форм тяжелой меланхолии возникает тема бреда греховности – главного фактора, способствующего развитию болезни. Крепелин уточняет, что нередко этот тип меланхолии сопровождается истерическими симптомами, о чем свидетельствуют известные случаи одержимости демонами273.

Но, пожалуй, наиболее популярным и влиятельным (по крайней мере, через свою общественную и издательскую деятельность) в процессе медикализации религиозных переживаний стал соратник Ж.-М. Шарко невролог Дезире Маглуар Бурневиль. Услышав в 1865 году на медицинском факультете Парижского университета открытую лекцию профессора патологии Александра Аксенфельда о демонологе Иоганне Вире, в которой тот был представлен как основатель рациональной медицины, Бурневиль загорелся идеей узнать подробнее о том, как и почему люди верили в демонов. Его увлечение превратилось в известный издательский проект «Дьявольская библиотека» (Bibliothèque diabolique), просуществовавший с 1882 по 1902 год. В рамках проекта были выпущены переводы на французский некоторых основополагающих трудов по демонологии (в первую очередь Иоганна Вира) и материалы, касающиеся случаев личной и массовой одержимости (в первую очередь Лудунской истории274). Сотрудничество Бурневиля и Шарко привело к разработке метода ретроспективной медицины, который они активно использовали для объяснения случаев одержимости, описанных в издававшейся в серии литературе. Так, массовую одержимость лудунских монахинь они диагностировали как истерико-эпилептический бред, прочно вписав это событие в культурную мифологию истерии как архетипическое и одновременно закрепив медикалистское объяснение одержимости, которое будет доминировать в массовом сознании более века.

Бурневиль, как активный общественный деятель (а он был членом муниципального совета Парижа и Национального собрания) и антиклерикал, сыграл значительную роль в процессе секуляризации французской психиатрической медицины. В 1893 году для насельников Сальпетриера с его подачи было отменено обязательное посещение церкви, а штат священства сокращен. Старые религиозные названия, которые носили многие больничные здания с момента их основания, были заменены именами медицинских и научных деятелей. Бурневиль содействовал созданию первого парижского центра подготовки медицинских сестер с целью заменить монахинь, традиционно трудившихся во французских медицинских учреждениях. Но, конечно, наибольшую роль в истории истерии, равно как и для медикализации с ее помощью религиозных переживаний, сыграл учитель Бурневиля – Ж.-М. Шарко.

Истерический театр

Жан-Мартен Шарко, без сомнения, выдающийся ученый. Правда, в историю он вошел как фигура неоднозначная. С одной стороны – гениальный невролог, выявивший рассеянный и боковой амиотрофический склероз, афазию, двигательную атаксию, хорею, вместе с близким учеником диагностировавший синдром Туретта. С другой стороны – «наполеон невроза», перформер, ученый, превративший гипноз в респектабельную академическую практику, создатель научного театра истеричек, разыгрывавших перед преимущественно мужской публикой двусмысленные представления. Пожалуй, наиболее известным изображением Шарко стала картина Андре Бруйе, написанная в 1887 году, на которой мэтр представлен в медицинском театре Сальпетриера во время чтения лекции с демонстрацией истерии одной из самых известных своих пациенток Бланш Уитман. Исследователи любят обращаться к этой картине: Бланш «падает в обморок на вытянутую руку его ассистента Жозефа Бабински, ее таз выпячивается вперед, груди, едва прикрытые блузкой, многозначительно направлены в сторону профессора, голова повернута набок, а лицо искажено, как будто от боли оргазма»275. Изображение обычно принято расценивать как триумф мужского доминирования с одновременно предельно эротизированным поведением больной истерией. Не случайно копию именно этой картины Фрейд всю жизнь держал у себя в кабинете. Правда, сам Шарко никогда не выделял проблем в сексуальной сфере как источник болезни и вообще не рассуждал на эти темы, но культурное значение его перформансов закрепило связь истерии и эротизма в общественном сознании достаточно прочно. Есть мнение, что благодаря театрализации Шарко дал диагнозу истерии новую жизнь. Например, философ образа Жорж Диди-Юберман так оценивает его вклад:

Шарко заново открыл истерию. …он это делал, применяя различные клинические и экспериментальные методы, с помощью гипноза и впечатляющих представлений пациенток, страдающих истерическими припадками, в амфитеатре, где по вторникам он читал свои знаменитые лекции. Благодаря Шарко мы открываем для себя возможности истерического тела, которые на самом деле поразительны276.

Продолжая, он говорит, что тела истеричек у Шарко можно назвать «театрализованными телами». Театрализация истерии с необходимостью требовала театра и актеров. Все это Шарко удалось найти в Сальпетриере.

Клиника Сальпетриер, превращенная Шарко из «Версаля боли» в «храм науки», была необычным местом. Во-первых, это редкая парижская лечебница, где работали не монахини, а светские служители. Во-вторых, это целый город в городе, в XVI веке он был сооружен как огромный пороховой склад для всего Парижа. Во времена Шарко там были собственный магазин, рынок, почта, пивной ресторан и прочие питейные заведения, прачечные, общественные колодцы, кладбище, улицы с названиями местных достопримечательностей (улица Кухни, улица Аптеки), система железнодорожных вагонеток для доставки товаров. Количество насельников (пациентов и персонала) приближалось к 4500. Пациентками в клинике были преимущественно женщины со сложной судьбой, низкого происхождения, часто жертвы разного рода насилий277. В 1882 году в клинике открылась